По началу нашего знакомства я видела в Тое лишь способного и примерного ученика с нескрываемыми амбициями. В первый же день он поделился своими планами поступать в университет Беркли, закончить в нем Школу Бизнеса и начать воплощать свои предпринимательские планы. После уроков он остановил меня по пути к машине, отвел в сторону профессиональным бюрократическим жестом и попросил быть административным советником организуемого им клуба. Он стал бодро рассказывать о проекте клуба, но я спешила и вынуждена была его прервать. Советником стать я, однако, согласилась – было забавно наблюдать такое не по-детски осознанное стремление выдвинуться и командовать другими, ОК, я подумала, может придержу немного, если его будет заносить в “политику”.
Но очень скоро я убедилась, что это был только один из множества интересов мятежного юношеского ума. Каждый день я наблюдаю, как Той пытается одолеть - укротить – волну за волной сильных переживаний и настойчивых вопросов. Ему часто помогают в этом слова, - он блестяще выражает свою мысль и не менее интересно пишет. Его яркий феномен – на фоне скучного пейзажа речи американских подростков, в которой различимы разве что полузасохшие колючки убогого словаря, имеет простое объяснение. Семья эмигрировала из Вьетнама шесть лет назад, когда ему было 12, и чтобы он лучше и быстрее выучил английский, Тою наняли репетитора, с которым ему очень повезло. До сих пор он поддерживает с этим учителем связь и иногда берет уроки.
Через пару недель формализм наших отношений стал ограничиваться только расписанием школьного звонка, - после звонка мы сидим и разговариваем, и я не перестаю удивляться, как много вопросов оставляет для меня каждая беседа. Кто же из нас ученик?
На прошлой неделе он вдруг
серьезно и почти торжественно объявил, что в предыдуший вечер долго разговаривал
с матерью. По тому, как он передавал ее слова, было очевидно, что ни одно
из них он не ставил под сомнение. Это было бы для него абсурдно
- как ставить под вопрос само свое существование,
хрупкое телосложение, необычно высокий для вьетнамца рост, зачесанные
назад черные волосы, длинные тонкие пальцы почти девичьих рук. Этими руками
он спокойно и убедительно жестикулировал, кажется, чтобы не усилить, но
приостановить мчащуюся мысль, - говорит Той через чур быстро и сам понимает,
что временами захлебывается.
- Мама сказала, что нельзя
прилагать насилие к судьбе, когда
придет время, судьба сама подарит новые возможности. Вот я смотрю на ребят
вокруг, так легко разогнаться, они даже не понимают, что делают, как живут,
несутся, а потом остается только упасть.
- Но все-таки, Той, я не думаю, что она имела ввиду плыть
по течению, да ты и сам замечаешь, что хочешь толкать больше событий,
чем способен сдвинуть с места.
- Разумеется, я не имею ввиду полное смирение, но события
сами подсказывают, когда можно подтолкнуть...
Он ненадолго задумался.
- Знаете, у нее была нелегкая жизнь, и мой отец ей не
в помощь, скорее, наоборот. Он человек военный, сентименты ему чужды,
мне кажется, что временами он просто жесток. К тому же он инвалид – парализован
после ранения.
Отец Тоя, ветеран войны, сражался на стороне юга. Мать
рассказала Тою, как они познакомились. Семья матери всегда приглашала
солдат в дом. Вот и в тот день мать, будучи еще девочкой, помогала готовить
и подавать на стол еду. Ей всегда было трудно переносить солдатскую речь,
саднило неуважение.
- Она ведь хорошо образованный человек, к такой речи
не привыкла.
И в тот вечер она не выдержала и пожаловалась родителям. Случилось так, что ее услышал майор, который в это время выходил из комнаты. Перед уходом он подошел к ней и стал извиняться. Говорил коротко, только объяснил свое сожаление, что ни он, ни его солдаты не знают, как изъясняться иначе, и спросил, можно ли будет писать ей письма.
Той видел эти письма, их
немного, тонкая пачка за несколько лет.
- Мама говорит, что всегда знала, куда ее ведет судьба,
большего не просила и о другом не задумывалась.
Однажды ей пришла телеграмма из Ханоя: убили ее отца, он приезжал в город на собрание крупных землевладельцев.
В похоронной процессии она шла в толпе незнакомых людей,
наклонив голову, с закрытым лицом, ее невозможно было узнать. И вот прямо
к ней направляется майор, поднимает ее лицо, смотрит в глаза и просит
ее руки.
- Да, это был мой отец,
мать уверена, что судьба была уже начертана, надо было только ей следовать.
- Почему же тогда она решила эмигрировать в США?
- Ради меня, чтобы дать мне образование и новые возможности.
Мать Тоя спокойно и стойко,
в постоянной работе и заботах провела и годы войны, и долгие годы ожидания
эмиграции. Она привыкла к такой жизни, - по
ее словам, все слезы были выплаканы, но жизненные связи не порвались,
они стали тоньше, но прочнее, у нее и в мыслях не было роптать на судьбу.
- Оттого она такая и сильная, что ей приходилось все
делать самой. Она содержала кафе, и уверяет, что ничего не было так тяжело,
как носить и колоть глыбы льда.
Мне было неясно, неужели
там не было холодильников, и почему привозили большие глыбы, а не кубики
льда, и откуда их привозили, - но
я решила не перебивить Тоя расспросами.
- В лице отца совсем не было поддержки, человек он простой
и грубый, да и к женщине во Вьетнаме относятся иначе, - он посмотрел на
меня и слегка улыбнулся – иначе, чем здесь. И вскоре отец был ранен, и
мать все годы за ним ухаживала. И сейчас. Хотя и работает целыми днями,
у нее успешный бизнес по уборке домов, много заказов. Я рад, что она смогла
выбрать пару часов поговорить со мной.
- Той, возвращался ли ты во Вьетнам за эти шесть лет?
- Пока нет, но очень хочу. Понимаете, там люди другие,
они делают все от души. Но мне не нравится, что они слишком примирились
с действительностью, не хотят перемен. По-моему, коррумпированное правительство
этим пользуется.
- Здесь людям не хватает человечности, а там инициативы?
- Пожалуй так. В общем-то, я рад, что видел оба мира.
Хотя иногда мне бывает здесь очень одиноко.
Я уже давно узнала, как можно мгновенно вывести Тоя из
меланхолии.
- Вот вернешься и наведешь в стране порядок.
Его глаза тут же загорелись озорным огнем, как бывает
всегда, когда он начинает рассказывать о своих будущих успешных предприятиях,
он засмеялся:
- Да, может быть, стану президентом Вьетнама.
По дороге домой я задумалась, что он имел ввиду. Тоя раздражает смирение, которое отлично от терпимости. Терпимости, которая не есть признак слабости, ни в коей мере, но есть лишь диспозиция, отношение к миру. Как бы более глубинная вера, чем та, в которой мы привыкли говорить о смирении. Возможно, отвергнув страсти и высушив слезы, его мать и осталась на этих глубинах.
Мне кажется, что здесь на Западе мы можем подойти к тому же усилием воли. Одного движения достаточно, чтобы разбить зеркало, в котором я вижу улыбающееся лицо мира. Сбросить оковы сна и начать принимать ВСЕ как есть. ВСЕ означает – в первую очередь – страдание. Именно потому, что страдание помогает нам вырваться ото сна, избавиться от иллюзий.
Ведь - как ни старайся – мир не построить по человеческой мерке. Он всегда будет больше. И если в какой-то момент мы ощущаем гармонию с окружающим, то это не потому, что находим ответы на вопросы, но потому, что вопросы становятся излишними.
Я смотрю на Тоя, но его нетерпение жить и делать, на решимость справиться с ураганом мыслей и эмоций. Как он не похож на смирившегося с жизнью жителя Вьетнама! Но почему он все-таки ощущает себя хотя бы частично им, что их объединяет?
И я нахожу только один ответ: беспредметность страсти сродни избавлению от страсти. Получаешь ту же возможность (или обретаешь ту же способность?) потрогать жизнь без перчаток.
Однако, когда вдруг погружаешься в эти минуты сильного и неопределенного желания, осознаешь – нет, не их краткость – но беспомощность, бессилие удержать мир в руках. Мыслимо ли отказаться от этих мгновений? Пусть и ради долгих лет простоты и правды?
Возможно ли отказаться от слез?
|
|
|