на главную страницу >>>>>>

проза >>>>>>

ВАСИЛИСК

Когда б не слабость рук и не согбенность воли
Я заказал бы кузнецу двуручный острый меч.
И не остыв еще от нестерпимой боли,
Я возжелал бы голову повинную отсечь.
Главу мертвящую лихого василиска,
Что в камень обращает души и сердца.

К нему бы я, как тень, подкрался близко-близко,
И рубанул чудовище от выи до крестца.
Он не успел бы взвыть и повести очами,
Чтоб в серый камень превратить меня.
И повалился б наземь, исходя лучами
Украденного солнца и огня.

**********

* * * * *

Стремительный полет в небытие
Не черен, не зловещ, а чист и светел -
Как будто на серебряном коне
Летишь, роняя раскаленный пепел.

Меня сожгли, развеяли по свету,
И я - везде, и я - нигде.
Какое счастье - прахом кануть в Лету
И раствориться в неживой воде.

************************************************************

* * * *

Я сумрачный киник и эгоцентрист,
Проклятьем тройным осененный.
Торчу я от Райха, танцую я твист
И “Ролекс” ношу я паленый.

В зыбучих потемках червивых трущоб
Брожу без опаски ночами.
Циничный романтик, застенчивый сноб
С пустыми, как космос, очами.

На лбу у меня – отщепенца стигмат.
В кармане – мандат маргинала.
Из уст моих льется рассолистый мат,
Рука же строчит мадригалы.

Я славный наглец и приветливый хам,
Смышленый дурак на пригорке.
Прельщаю красивых, доверчивых дам
Нектаром густым “Мандрагорки”.

Я маски меняю весь день напролет,
И так же – носки и костюмы.
Сегодня читаю “Чапаев и лёд”,
А завтра – “Подросток и думы”.

Порою мне мнится, что я фараон,
Порою – что я лишь песчинка.
А, может быть, жизнь – окольцованный сон,
В котором я след от ботинка.

Я сумрачный клиник и эголипсист,
Проклятьем тройным заклейменный.
И вскоре придет за мной таксидермист –
Сияющий и возбужденный.

**********************************************************

Боль моя сломанной спицей
Торчит в колесе скоротечности.
Какие пропащие лица
Кружат хоровод в бесконечности!

Повизгивают, попискивают,
Тянут с приветом конечности,
Оплакивают, опрыскивают
Мертвой водой заплечности.

Я к ним обреченно тяну
Свои обожженные руки,
Шагаю по тонкому дну
Мутной, болотной муки.

Вслепую мосты навожу
И вижу, сбивая суставы,
Как млечную режут межу
Гремящие в вечность составы.

И тут открывается мне,
Как дверь, очевидный ответ,
Что боль не исчезнет вовне,
Что боль не погасишь, как свет.

Я планы ломаю вдрызг,
Мосты наведенные жгу,
И слышу неистовый визг,
И идолам фигу кажу.

Обратным болотом иду
К точке прерванной роли -
И натыкаюсь в бреду
На спицу исходной боли.

****************

Я не умею до сих пор играть в трик-трак,
Водить трамвай и жарить чебуреки,
Наяривать кан-кан, гавот и краковяк,
Плотинами смирять смурные реки.

Я не умею плавать стилем баттерфляй,
Косить траву и наводить понтоны,
Печь в скороварке конопляный каравай,
Ваять горшки и сочинять законы.

Я не умею приручать строптивых дев -
В ответ на комплименты эти крали
Срываются, как вихрь, с насиженных дерев
И устремляются в неведомые дали.

Я не умею разводить ондатр и кур,
Есть спичками в китайском ресторане,
Быть круглым и дубовым, как король Артур,
Играть на гваделупе и баяне.

Зато умею я лежать в лесной глуши,
Презрев дары комфорта и уюта,
И размышлять о полиморфности души
Прелестной девушки по имени Анюта.

Умею я писать и говорить на кастильяно,
Водить авто с ручной коробкой передач,
Умею отличать аккордеон от барабана,
Стрелять из мосинки и гнать из тли первач.

Умею я карабкаться по скалам и утесам
И восходить без альпенштока на Монблан.
Умею предаваться мыльно-романтичным грезам
О вознесении к звезде Ай-да-баран.

Еще умею я скатать комочек промокашки,
Макнуть его в бутыль с синильной кислотой
И мощным дуновеньем, без осечки и промашки,
Послать из тростниковой трубки в глаз худой.

Умею извлекать арпеджио из мандолины,
Играть в буру, щелкунчики и бадминтон,
Кормить с руки людей из Силиконовой долины,
Пороть туфту и собирать в лесу планктон.

Зато я не умею быть решительным и стойким
Собратьев наших меньших по сусалам бить,
Быть модным, элегантным, представительным и бойким
И девушку Анюту навсегда забыть.

*******************************************************

Алели пламенем леса,
Набухли сумерки туманом.
Ночь приближалась, как лиса,
Алкая жертву взять обманом.

Совы янтарные глаза
Астральной тайной заструились.
Матерых выпей голоса
Аркадным эхом к небу взвились.

Реки приветный говорок
Истомой разум мой закутал,
Но исподволь коварный рок
Арканом сердце мне опутал.

*********************

Зачем так жутко сердце ноет?
Чтоб неповадно было мне
Вторгаться в чуждые покои
И на враждебной стороне

Искать на ощупь белый камень,
Бесшумно крадучись в тиши,
Держать классический экзамен
На несгибаемость души.

Во тьме наткнувшись на такое,
Чему названья даже нет,
Как трус, бежал я с поля боя,
Случайно обронив стилет.

Вернуться и забрать потерю
Животный страх мешает мне.
Страшусь я глаз болотных зверя,
С которым встретился во тьме.

Они горят огнем пропащим
И белый камень стерегут,
Буравят мозг иглой мертвящей
И сердце красной сталью жгут.

Я с блеском провалил экзамен
На твердость тела и души.
И ждет других белесый камень
В слепой разлапистой глуши.

****************

Колдун савойский с длинным сизым носом
Из кривенького домика в горах -
К которому я ездил за допросом:
Как быть, когда мое же сердце - враг?

Когда оно нежданно развалилось
На тысячу пылающих углей,
Причем неясно, отчего так приключилось
Через семнадцать с половиной дней

После того, как тайных дел курьер,
Надежный, как бывалый револьвер,
Доставил мне кевларовый пакет,
В котором громыхало слово “Нет” -

Сравнил мои измученные нервы
С отжатым неумеренно бельем,
Содрал сто евро за диагноз достоверный
И предложил такой магический прием:

Взять маленький листок простой бумаги,
На нем любимой имя быстро черкануть,
Сложить тринадцать раз – так делают все маги -
И в чрево морозилки глубже запихнуть.

“А через день падут любви оковы -
Проверен этот способ много тысяч раз!”
Я дома взял листок, черкнул на нем два слова
И колдуна отправил прямо в унитаз.

*************

Однажды я лениво наблюдал
Через мансарды близорукое окошко,
Как альпинист влезал на Тадж-Махал,
Вонзая в плоть дворца титановые кошки.

Внизу кишела пестрая толпа -
Масоны, панки, самураи и брамины.
Вознесся выше пресловутого столпа
Спесивый покоритель мраморной вершины.

Он костыли с оттяжкой забивал,
И на толпу летела сахарная крошка.
А демос в воздух чепчики бросал,
Тогда как я винтовку чистил у окошка.

Когда достиг он левого виска
Главы пришпиленной и бритой Тадж-Махала,
Приник к стволу я - цель была близка -
И метко выстрелил в кичливого шакала.

Над Тадж-Махалом развивалась синь.
А скалолаз к земле летел сомлевшей рыбкой.
"Так будет с каждым, кто не чтит святынь!" -
Сказал я сам себе, светясь благой улыбкой.

**********

Когда я грезил в тишине женевского погоста,
Ко мне подкрался вдруг гигант кармического роста.
“Я Циолковский!”, - гаркнул он, пузырясь кислородом.-
“Заведую я связью между человеческим народом.

В твоем разбитом сердце лопнула подпруга,
Но не печалься - мне известно средство от недуга!
В старинном граде под названием Калуга
Тебя безумно ждет красавица-подруга.

Она сидит на юридическом пригорке
И от тоски пьет пиво африканской сборки.
Скорее мчись туда - дремать и грезить хватит!
Иначе рыцарь побойчей ее за косу схватит

И заключит в свои железные объятья -
Тебе ж останется лишь небу слать проклятья”.
Я тут же оседлал кобылу “Хонду”
И на восток помчал, что было ходу.
…………………………….
Что ждет меня – желанная подруга?
Иль снова лопнет ненадежная подпруга?

***********

Куда, куда вы удалились,
Беспечных мамонтов стада?
Куда, куда ты закатилась,
Моя печальная звезда?

Сначала ты сулила счастье
И озаряла все окрест,
Но вдруг погасла в одночасье,
А я несу свой тяжкий крест.

Мне без звезды брести по свету,
Как сквозь тернистые кусты.
"Карету мне, скорей карету!"
Хочу туда, куда упала ты.

**********

Молчанье – самое жестокое возмездье.
Сродни плевку летально ядовитой змейки.
Не в бровь, а в глаз летит заряд кипучей мести
Под завыванья сострадательной жалейки.

И только ждешь воздушного укуса –
И взгляд не отвести, и нет спасения очам,
Поскольку суть парадоксального искуса
В том состоит, что эту змейку ты придумал сам.

**********

Вслепую строки в жилу класть –
Мое нелепое призванье.
Дана мне эдакая власть
Отнюдь не в дар, но в наказанье.

Я рифм удачных не ищу –
Они ко мне приходят сами.
Чу! Вновь стучатся. Что ж, впущу.
Небось, зазябли под ветрами.

Худая осень на дворе.
Мне жаль прохожих за окошком.
И только шапка на воре,
Возможно, греет хоть немножко.

К тому же, как фонарь шахтера,
Она в ночи укажет путь.
И не болит душа за вора.
Найдет приют он где-нибудь.

Но снова кто-то в дверь стучится.
Я открываю впопыхах.
А на пороге – вор лучится
И шапку в ловких мнет руках.

Мы с ним беседуем в гостиной
И пьем зеленый с тмином чай.
И за беседой благочинной
Я засыпаю невзначай.

Наутро нет уже ни вора,
Ни шапки, ни других вещей.
Сидит на изгороди ворон.
Он знает больше, чем Кащей.

Его к себе я подзываю.
Летит он грузно, не спеша,
И говорит, слегка икая,
Что, мол, не видел ни шиша.

О, воры, вороны и нравы!
Как вы циничны и черны!
Ужели нет на вас управы
В пределах собственной страны?

******************

Безвестный шорох сгинул в полумраке.
Я не успел постичь его предназначенья.
Завыли невралгически собаки,
Спугнув с антенны бабочку воображенья.

Теперь впотьмах трястись по буеракам
И слушать, как вокруг сипит ночная сила.
Трусливо поджимает вымя бака
Моя кибитка восходящего светила.

Проснувшись на заре, я обнаружил,
Что за ночь одолел не больше скорбной мили.
“Ниссан” дрожал по пояс в вязкой луже,
И кровь его - бензин - пиявки злые пили.

*****************

Когда зеленый свет луны
Прольется наземь трупным ядом,
И вурдалаки-ревуны
Завоют сложным звукорядом.

Когда печальный перестук
Костей берцовых на погосте
Вдруг обратиться в трубный звук,
Зовущий ведьм и леших в гости.

Я выйду из дома босой
С котомкой легкой за спиною,
Пройдусь нехоженой росой
По полю дальней стороною.

Пойду на зов ночных певцов
К дубовой роще за рекою,
Где до унылых крикунов
Уже почти подать клюкою.

Войду я в лес, как в дом родной,
И позову их кликом зычным.
И в миг вся нечисть предо мной
Гуртом предстанет горемычным.

Вступлю я с ними в разговор
О жизни, смерти и погоде.
И, как обычно, встряну в спор:
О низком рабстве и свободе.

Кривой, вонючий вурдалак,
Мне возражая, заклекочет,
Что даже конченый дурак
Пасть за свободу не захочет.

"Мы все давно в лесу живем
Рабами тьмы и разложенья.
Но мы из леса не уйдем
В поля свободы и паренья.

Нам здесь уютно и тепло.
Нас греет серная трясина.
Грызем мы корни и гнилье,
Сын ест отца, отец ест сына.

Нам славно гноем исходить,
Кровоточить червивой кровью,
И жижу из болота пить,
И заниматься нелюбовью.

Прощай, любезный наш сосед!
С тобой нам любы разговоры.
Однако близится рассвет -
Пора тебе в твои просторы."

И скрылись в чаще шатуны,
Где будут спать, зарывшись в плесень,
Покуда трупный свет луны
Не напоет им новых песен.

*************

СТРЕЛА

Я знаю, что мой выстрел точен
По стону трепетной стрелы.
И как бы ни был кокон прочен,
Он обратится в горсть золы.

Когда крылатый избавитель,
Сияя радужным огнем,
Сметет врата в твою обитель,
Забудешь тотчас ты о нем.

О том, кто цепкими речами
Вводил в искус твой хрупкий дух.
Кто, брезжа серыми очами,
Чертил мечом кабальный круг,

Внутри которого клубился
Лиловый с проседью дурман.
Кто над святынями глумился,
Как над лангустами гурман.

Кто, притворяясь ясновидцем,
Страдал куриной слепотой.
Кто плел из праха небылицы
С кудлатой пыльной бородой.

Кто, навязав свой чадный опыт
Твоей истерзанной душе,
Пил жизнь твою под жаркий шопот,
Что с милым - рай и в шалаше.

Я знаю, что мой выстрел верен
По гуду тисовой дуги.
Маршрут стрелы семь раз отмерян.
Беги, тень Цахеса, беги!

январь, 2005 г.

********************

* * * *

Не везет мне, братцы, не катит.
Хлещет плетью судьба так и сяк.
То ли ведьма подметно гадит,
То ли сам я подметный тюфяк.

4 января 2005 г.

********************

* * * *

********************

Все реже пишут мне московские друзья.
А главный друг или, вернее, кошка
Молчит - приелась, верно, ей возня
С капризной мышкой у волшебного окошка.

******************

Тончайший, как иголка белошвейки, красный луч,
Пронзил мой дальнозоркий правый глаз,
Глазное яблоко с хрусталиком играючи прошив,
Как виноградину без косточек и без прожилок.
И тяжко поразил один из тех нейронов,
Которыми мой ценный короб черепной
По маковку с макушкой был набит.
Но этот был особый – из тех самых,
Что выпали когда-то из гнезда,
Из тех, которых: раз – и ты уже обчелся.
Короче, жаль его мне было до томленья в сердце.
А красный луч меж тем свое продолжил наступленье -
Сим столкновеньем надломив, как стан бамбука,
Стезю исходной траектории полета,
Отрикошетил сквозь папирус барабанной перепонки
И сквозь змеистый лабиринт ушного лаза
Начальнику в зрачок его бессмысленно коварный
Бревенчатой соломинкой стрельнул.
Ну, а потом - шальною пулей в замкнутом пространстве
По головам пошел скакать невинных подчиненных.
Да споро так, что через недалекий миг
(Двадцать девятый или тридцать первый)
Просторный кабинет янтарной облицовки
С портретами Дидро и Леси Украинки
Густою паутиной алых нитей сплошь покрылся.
Под пасторальный перезвон сейсмической сирены
Сотрудники поспешно покидают помещенье,
Неимоверно задирая ноги в шлепанцах и сандалетах,
Чтоб не задеть невольно спицу раскаленного луча
И не нарушить гармонически-кармический расклад
Крестов и полумесяцев, перипетий и перепутий,
Завязок и подвязок, комбинаций и сплетений…
Вот что случается в загадочной Женеве иногда,
Когда цветная бусинка, обосновавшись на соседней крыше,
Вступает в бурный адюльтер в сто сорок солнцесил
С разгоряченным предночным светилом.

**************************

Из-за стеклянной тьмы с пригоршней светляков
Я слышу приглушенное хрипенье
И тонкий перестук серебряных подков
Того, кто мне дарует вдохновенье.

Но я его сегодня вряд ли призову,
Не подойду к барьеру меж мирами.
И, полулежа в кресле, довершу главу
Овечьего романа Мураками.

Мне психотропной хватки кресла не разжать,
Но мне не стоит этого стыдиться.
Сегодня ночью я способен лишь зевать
И вяло перелистывать страницы.

Страницы тлеют, обращаются в золу.
Я дуновеньем на пол их сметаю.
Кусочки текста остывают на полу.
А я клоню главу и засыпаю.

Мне полумнится меднорудная Овца.
Она огнем пурпурной лавы пышет,
Гарцует пуще удалого жеребца,
Грызет узду, в лицо жаровней дышит.

Быть может, этот бред – мой истинный Пегас.
Моей души мерцанье и кипенье.
И отблески янтарных полуночных глаз -
Не сонная игра воображенья.

Сквозь грезы слышу взмах упругих, легких крыл.
Пегас взял высоту легко, без крена
И в небо черное огромной птицей взмыл,
И полетел к предместьям Ипокрены.

А я во сне вдоль огненной реки бегу,
Хватаю лаву голыми руками,
Но все никак секрет постичь я не могу,
Овечьего романа Мураками.

*************************

Чтобы высечь искру из раскаленного сердца
Много силы не нужно – снопами посыпят когтистые искры,
Только тронь его тихим, безжалостным словом.
Запросто высечь искру из ледяного “сердцала”:
Обдай его на секунду теплом своего дыханья -
И полетят во все стороны крылья стрекоз, хотя через миг растают.
Но гораздо сложнее высечь искру из сердца, которое не существует.
Из сердца, которое ангелы-недотепы забыли вложить в человечью глину.
Или сделали это нарочно, повинуясь бездонной всевышней воле.
Почти столь же мудрёно, но все же возможно,
Разбудить сложившее крылья сердце и спящее мертвым сном.
Здесь очень важно постичь: усыпили ли сердце коварством
Или оно почивает по собственной лени и прихоти…
Вот какую чудную работу зачем-то мне задал лукавый Господь.
Высекать искры чувств из огненных, ледяных, задремавших,
Одурманенных зельем и пустотелых сердец,
Снабдив меня лишь одним инструментом:
Кремниевым кресалом собственноличного сердца -
Временами горячего, временами студеного, временами комнатной температуры,
Но вечно в глубоких царапинах и вечно саднящего болью,
Которую я принимаю за счастье…

А что мне еще остается делать?

***********

Опущенный в зеленые чернила,
Он цвет не изменил –
Лишь побледнел.

*************

* * * *

Я волком бы выгрыз, да зуб уж не тот.
Нокаут. Блэкаут. Локаут.
Мне дали такой от ворот поворот,
Послали, как мяч, в черный аут.
Нокдаун. Брейкдаун. Лэйдаун.
Последняя дама бита.
Пойду наугад и наощупь, как даун,
Туда, где нирвана зарыта.