Часть 1. Пятое февраля - день рожденья Давида.

(Из старой статьи). http://www.russianlife.nl/

Две новые, вряд ли уже напечатанные нетерпеливо трясущимися руками издателя, подборки Давида Паташинского. Одну с веселой издевкой вернул мне главред журнала, – решил, что его разыграли:

Или цитатка длинней:

Последнее – замечательно, ново. А все же – пародия?..

Но меня же насторожили слишком зримые строчки?

И я вернулась к началу.

.........................................

В тонкой книжке – цикл стихов Паташинского, не обруганный за годы в Рунете только ленивым. Ничего мощней и жесточе к себе на современном нам русском я до сих пор не читала:

***

Бешенный, властный голос и ужас любви, пожизненным признанное одиночество - лицом к лицу с тетрадным листом и слепою мордой экрана.

Как по нотам, разбираю недавнее, осмеянное до печати. Пронзительный голос несгибаемого, исхлестанного ветром и перекричавшего его виртуального демона (а напомнил мне ангела – бельгийский фонтан в мужской рост: флюгер с крыльями вращается вослед урагану напротив собора, - выросший Манекен Пис мочится в лица прохожих, и никто над ним не смеется, - лишь только скучающий Бог).

Человек, заглянувший в бездну и “глаза одуванчика”. Слышащий звезды наощупь:

***

Короткое замыкание памяти; бьет током ( - критерий-то истинный!). Давид пишет, видимо, “изнутри”, превращаясь в предмет: лед, мышь, немого, небо, собаку... Так можно только услышать, придумать – нельзя. - Абсолютный слух дождя или снега. Никто в современной поэзии не работает более природно, потому и кажется это аляповатым, искусственным: солнце – слепит.

А вот и гусиная кожа нами сброшенной родины, даже двух. Любовь навырост – или по старой памяти?

***

Первой всплывает легкая шелуха, а зерна переливаются ярче – на дне… Быть знаменитым по-прежнему некрасиво. Время если в чем-то и проявляется, так это в том, как оно догоняет постфактум писателя, чем гениальней – тем позже (загоняет-то, верное, – вовремя).

“Творческий метод” Грибоедова современникам был не по росту; да и Белинский до сих пор никак не прокашляется от дыма сожженного Гоголя.

Велика ты, Америка! Лучший эссеист Вулф http://www.md.icsmir.ru/woolf/ - в абсолютном загоне, лучший пианист Избицер http://www.izbitser.com/ - в Карнеги и ресторане (кому что дешевле), лучший поэт Паташинский http://www.art-lito.spb.ru/2001/poetry/zun/ гадает, как прокормить сынишку в своем Арканзасе, лучший философ в поэзии на двух языках Тарнопольский http://users.ids.net/~yuri/POETRY.html ... – да что говорить! Всем им будут посвящены и гимны, и тосты: у них время – вечность.

***

И тем более редкая птица, долетевшая до середины Гудзона – русский поэт в Америке после Бродского: есть стихи – нет поэта, нет личности (как когда-то мельчала питерская волна – Знаменская, Кривулин, им несть числа...). Не хватило ни глубины, ни объема.

А здесь - всё в единственном неповторимом обличье, - невероятная мощь прорыва в будущее, поверх барьеров и протянутых вслед кулаков нашей уличной критики.

На разрыв аорты и лебединого горла – последний выдох:

***

Цитировать бы без краю!

- Нравится нам или нет, но так можно пропустить Мандельштама, товарищ главред. Вкус имеет тенденцию застывать на чем-то привычном и сонном.

Или этот стих, записанный прозой, - другое дыхание:

Действительно, кто?! И еще, напоследок:

***

Нежная, истонченная сухость пазла-поэзии Вулфа, конструированная и сбитая взахлеб – Гандельсмана, вот-вот подстрелянная влет пташка Паташинского, - не пропустить еще эту воздушную струю, доплескаться, а потом откроется ли другое дыхание?

…Ничего новей, больней и точней я не читала. Особый голос, надмирный! Органичная и монолитная речь.

Моим близким далеким друзьям.

Для толпы эти наброски статьи можно бы обозначить - Духовный секс как наркотик. Действующие лица – пара (герои на выбор, но внутренне четкий отбор); общая характеристика – жажда и недостаточность близости, - ее импульсивный предел (в объеме письма, художественного произведения, любой формы беседы, - перемежающихся монологов).

То, к чему смертные приходят через тела и только вдвоем, и чего сложно достичь напрямую с богом, минуя партнера (катарсис, гармония), - то должно было быть развито в древнем мире, и приблизительно называлось бы нами Духовный секс (как наркотик). Общение душ, опять же редко - минуя партнера; и тут начинает действовать закон бокового зрения (свечение отраженным светом, удвоение радости или боли за счет ощущений напарника, перенесение на себя его/ее восприятия; способ быстрее учиться под музыку) – то, что видно хорошо, только когда впрямую занят чем-то другим, второстепенным по отношению к главному (смотришь под иным углом или в другую точку): думаю, это суть троицы.

Человек (душа) подсаживается на духовное общение, потребность в котором все больше, а физический предел налагает свои запреты: время на сон, механическая скорость письма (виртуально), т.д. Но если практически то же дарует человеку-творцу высокая поэзия (в слове); если близкое общение с богом предоставляют музыка (в процессе игры) или написание художественного полотна, - то полноту жизни – ощущение ее теплокровности, весьма обманчивой – обуславливает только контакт с трепещущей душой (или говорящей в э т о т самый момент, как Достоевский, Гоголь, подставить свое). То есть не может быть статики в приближении к богу, - нужны вечное движение и подпитка за счет. Живопись как завершение, г о т о в о е произведение, наиболее обделена, потому что она редко длится (хоть послевкусие долго), - одномоментный контакт, возвращаюсь, всегда недостаточен: так конечно любое письмо, а мы ищем процесс. Непрерывностью накала определяется творчество.

Никакое само(?)углубленное общение это не компенсирует, как и прочая близость этого не заменяет: духовная - высшая стадия любой близости, - идеальный, полнейший контакт, вместивший в себя остальное, как второстепенное. Односторонняя молитва не дает такого же результата (как и катарсис после физической близости): все это одномоментно на фоне высшего. Такое духовное сопряжение когда-то было минимально достаточным для откровения, для приближения к богу (что отражается в водах многотысячелетней культуры). Оно сродни вспышке при осознании смерти близкого человека; или при остром счастье, когда и контакт, и прорыв есть - но ослепляюще краткий. А дело все - в длении, искусственном ли, органичном, - иначе не успеваешь познать (осознать) себя на такой высоте. Попытка остановить, затянуть оргазм, или “схватить” творческий процесс. Вот потому родственных душ всегда мало: одна ближайшая, ...две. И вот почему общение никогда не может быть достаточным, априори. Один стих продолжает предыдущие; пишут книгами (сплошной лентой); одну книгу всю жизнь, - процесс постижения не умом и не телом, - еще один способ познания, творчество - как высшая ступень человеческого развития. Негасимая дума плюс постоянный фон обращения к богу, - этот третий план, напряжение бокового зрения. Еще один вид страдания, – дУши как взаимные доноры, предельная близость как форма страдания, постоянное горение (в ровной стадии тления) творческого процесса, подпитка за счет собственной боли (не культивируемых, но и так непременно свыше навязанных мук) и обнаженного прикосновения к душе партнера. Этот контакт душ (конечно же, духа) не знает времен-расстояний, виртуально у него нет барьеров (тело - ведь тоже преграда, - потому виртуальность не отвлекает, а сосредотачивает целиком на партнере). Духовная близость усилена (компенсирована?) отсутствием физической; в противном случае быстрее произошло бы воспламенение, пламя - сжигает, прекращает п р о ц е с с, а результат всегда и незавершен, и конечен. Дело, очевидно, в постоянном накале, действии (сужаем круги), а не в результате. – Ну точно как творчество.

Это и есть эффект бокового зрения: душа – обращенная к - или занятая процессом творчества (или общением с себе подобной) видит и результат, но – только в непрерывном процессе. Природа сама устанавливает рамки, длительность и степень накала (необходимость сна, регламентированную возможность сосредоточиться, высидеть за этюдником и за роялем, печатать пальцами на прочей клавиатуре, - физический процесс, как при физической близости, - одинаково неиспользуемые резервы организма). Заданная конечность (держим в уме), как срок жизни. Изношенность лампочки, длина лучины. День-ночь. Постоянный процесс при непременном чередовании. Кто не достиг еще самодостаточности анахорета, тот отвлекается на внешние раздражители (жизнь), - они играют роль тени, чтобы высветить главное, усилить работу творческой мысли.

Ну конечно, невозможность помыслить грязно и двойственно, - чистые руки молитвы. Духовное совокупление – в идеале бесконечно (протяженно, поскольку виртуально и – сужаю круги - не прерывается временем-расстоянием, а только искусственно регламентируется физическими законами организма и космоса; не подменяется и не замещается физической близостью (все же одномоментной, не компенсируемой прелюдией), подчас вытесняется творческим процессом, как тоже длящимся непрерывно, но лишенным жизни самостоятельно (!).

Для творческого горения нужна подпитка – эту роль играет совокупление душ (разовых, единичных, а не случайных). Одна-две протяженностью на всю жизнь. Две души как два воплощения духа, соприкоснувшихся в пламени и его по сути питающих. (Третий – уходит обычно, он лишний: это общение половин, становящихся целым).

Души – не бесполы! Моногамны, но бисексуальны. “Групповой секс” душ исключен, как ничего не усиливший, рассеивающий внимание (виртуальные треугольники – это особая тема). В идеале отшельник – уединение лучше, чем свидетель-участник мегаполиса (одиночество в толпе): внимание его сконцентрированней; не самодостаточны - оба. Тут уж нужен больший накал общения обеих душ, максимальный. Но здесь и вступают в права ограничительные законы природы, цикличность и проч. Никакой изощренный наркотик не заменяет истинного сего: тяги (печной) двух душ – и самого творчества. – Все еще высшей формы жизни, в идеале объединяющей/объединенной общением сжигаемых творческих душ-передатчиков.

Виртуальность сильней реального: как мечта, как не-воплощение. На скрипке играешь, или текст записываешь конкретно, но Музыка или Поэзия нереальны, - сродни виртуальному миру. Отсюда и все параллели. Духовный мир, естественно, виртуален; в общем смысле открыт всем ветрам и уровням (социальным слоям, истоптавшим ступеньки до вмятин), - как жизнь. Виртуальность сама по себе - еще не уход единицы в себя, хотя это уже приход (или выход) к другим, а виртуальность плюс творчество при определенной степени накала – вот идеал (долженствующий, конечно, быть нормой, минимумом, - постоянно сужаем круги).

Несвершенность держит собеседников крепче всего. Не-встреча – конечно же, вечная! Греза о несбывшемся, о небывальщине, - т.е. вечность и есть, при нашем-то птичьем полете. Возможность творческого подхода (применение метода) друг к другу, вопрос ощущений. Непроговоренность, нерасставленные точки над i – такова проекция прямого общения с богом (раз по-прямой невозможно! - роль попа в церкви?), – подставка, обман зрения при замещении, третье лицо всегда между. Высветить главное, эффект тени на картине (пусть мира).

Сон как антипод виртуального мира, смерть как полное отдохновение, продленный сон (собирание сил). Виртуальность – это жизнь как процесс умирания, как приближение ко сну или смерти.

Маленький творец-человек – в с е г д а один(ок). Остальное все – видимость, недостижимое. И невозможность прожить все (до конца), а вот только – в отрезке.

Но и возможность (виртуально) прожить полноценней!

Ты не можешь быть моим; в п р и н ц и п е нет: ведь реальная встреча способна лишь что-то ослабить. Мне, душе, не хватает тяги духовной, - бОльше этой изысканной близости, и я пытаюсь разрушить границы. Во мне ли дело, если готов выйти из дому в чем есть, все направить к тебе-абстрактному – а это-то и невозможно: между двумя душами в с е г д а остается непроходимая эта преграда. Не взять, не потрогать, не схватить сей воздушный момент: он ускользает, как творчество: есть музыка; где она?! Есть рисунок и повесть – они уворачиваются и начинают жить отдельно от автора. Вот в чем шутка бога: мы, души, не принадлежим ни себе, ни другим. Мы точно как звезды: постоять молчаливо рядом, посветить друг другу, погреть издалека (виртуальность соития) – это да, - но не больше. Человеческая страсть к обладанию, дьявольская жажда – заполучить душу?! Так нет. Но мне мало этой всеобъемлющей неразрешимой, безысходной в смысле реального выхода тоски по тебе – и никак ее не избыть, - только в слове, звуке и краске, и то лишь отчасти.

Так общаются с близким мертвым: неважно, что он ушел, - смерть не освобождает души одну от другой! Мы в этом плане бессмертны, и каждый вмещает другого. (Опускаю банальность, сужаю круги на воде). Есть аттачмент болевой памяти – для погибших родных, например. Ссоры, смерть – ничего не меняют: у душ не бывает разлуки. И щемяща тоска о тебе, ты жив или нет, - невозможность физически коснуться другого ( - третьего между нами), когда ты - всегда “рядом” и смотришь (но не в свидетельстве дело, - это я не могу погрешить против нас, виртуалов). А что мы с тобою имеем?! Только вечную пустоту, до отказа заполненную силой невероятной не-близости. - Ностальгия по силе боли (когда она есть) проявляется так же, - та же степень тоски по пенатам. Но как ты вместишь государство со всеми березками и щебетом утренних птиц, или все камни Мертвого моря с ежами и ракушками пустыни?

Эта тоска переносится с одного на другого, ты знаешь (мы мертвые или живые). Эстафета любви? Ну если только - делимой на всех, – собачку и кактус, родителя и половину? Но она не умеет совпадать во времени, расплескана на два объекта: любовь мельчает, несамодостаточна, - ей самой себя мало, она себя изживет (она же сама ищет пламя!). - Стремится поддерживать ей необходимый накал. Даже если живому или мертвому объекту это больше не важно.

Душа растет? Конечно. Углубляется и самосовершенствуется, учится (у твоей). Небо ею руководит, и от толпы отдаляет: душе там не может быть места. Ее легко обидеть, но нельзя сбить с пути, точно так же, как в творчестве. Заткнут рот - а слово прорвется, твой истинный голос. Это есть показатель настоящей ценности. Душа выбирает подобную. Не погреши против слова (цвета и звука); у нее свои кодекс чести и камертон, - представление о нравственном, причем грязь к ней не липнет, обходит. И захочешь - с тропинки уже не свернуть.

Слова, впрочем, нам только мешают, затемняют смысл – все оттенки чувства и мысли. Вывернутый гипертекст, в идеале – общенье без слов, помимо и над (статика слова мешает, - ограничитель естественный, тоже сверху спущенный, думаю). Предел физических наших возможностей. Близость душ безусловно мучительна, она приносит страдания (точно как достижение оргазма, это та же щемящая боль, - как щенячий скулеж). Совпадение душ - глубже влюбленности и больше любви, – и все вмещает.

И телА, и слова нам – помеха: мешают приблизиться. Любовь всеобъемлюща, но есть предел в ощущениях - реализации жизни. То есть больше и ярче жизнь не почувствовать. Дело в ней или в нас? (Слаще – нельзя, но ведь хочешь и требуешь слаще, а это, одергивают, предельная концентрация сахара). Аскетизм не помогает и ничего не дает, - проверяли и не такие. Переносить одну ценность на другую, эту энергию переплавлять в иную (сексуальную в творческую, условно, или еще как?). Но это все - замещение, а как сделать бы органично, кто нам подскажет? Тоску снимать-смягчать – или тоску реализовывать-воплощать, найти ей выход? Оба пути не помогут.

- Впрочем, и это эссе.