Должна признаться, что по дремучести, отсталости, я оценила возможности, силу Интернета совсем недавно. И поняла: прошлая моя жизнь как автора бумажных изданий развалилась, развеялась прахом под таким бурным натиском. Всё мною написанное до того, просто тонны напрасно изведённой бумаги, и только при обнародовании в “Русском журнале” короткой заметки о втором томе труда Солженицына “Двести лет вместе” узнала впервые, что значит вызвать читательский интерес.

Голова закружилась, как от кружки самогона, выпитой на голодный желудок. Вот я какая, оказывается. Дискуссия на форуме звенела стрёкотом моей фамилии целых два дня. Или три? Или неделю? Пулемётные залпы. Я, читая, балдела, не сознавая пока, то ли уже в раю, то лишь всего–то контуженная.

Но сведущие, сетевые, люди меня просветили, что обгладывать авторов до скелета в традиции интернетовских форумов. Так что нечего важничать. И всё же, в связи с обсуждением той самой моей заметки, я выудила ссылку на статью известного критика Владимира Бондаренко, опубликованную в газете “Завтра” аж в 2001 году 13 февраля, и, если бы не Интернет, никогда ничего бы о ней не узнала. Увы, ни я сама, ни мои друзья, что по эту, что по ту сторону океана, газетой “Завтра” не увлечены. А зря! Статья Бондаренко практически вся целиком посвящена мне персонально. Она, как всегда у него, жгуче полемическая, но и с мемуарными переливами: как мы с ним познакомились, когда, где, при каких обстоятельствах. Еще там про украденные деньги компартии, народ, элиту, развал Союза, но всё это с лейтмотивом “Наденька”. Кстати, “Наденькой” никто из близких меня не называл и не называет. Обращение такое Бондаренко, верно, употребил с подтекстом. Ну тогда и я, пусть с запозданием, назову его “Володечкой”.

Володечку, оказывается, задел мой текст “Сосед по Лаврухе” о Юрии Карловиче Олеше, моём кумире с юности, напечатанный в “Независимой” и в русскоязычных газетах здесь, в Штатах, а после вошедший в мою книжку, изданную “ Аграфом”. Но в редакциях проморгали то, что узрел в моём сочинении критик–трибун. И вот излился.

По его словам, я сидела на коленях, цитирую, “то ли у Сталина, то ли у Брежнева в ползунковом возрасте”. Лучше признаться – у обоих. А еще и у Ленина с Троцким. Переползая от одного к другому, чем занималась лет, эдак, пятьдесят. Даун, дебилка? Или же похотливая Моника Лувински? Володечка ничего тут не разъясняет, просто констатирует.

Если идти по его тексту, то первый пункт – это упор на “разные пути” тех и других, кого свел Коктебель. А почему не овощная база? Пафос: я “делавший сам себя критик” и они, у кого фея стояла у колыбели, пряниками закармливая. Поэтому такой “толстенький внук Капицы”, в сопровождении которого, я, “Наденька” и явилась. От присутствующих в компании нас отделяла “незримая элитарная стена вседозволенности и всепроникаемости”.

Но если классовая ненависть была такой сильной, как видно из текста, зачем вы, Володечка, со мной любезничали? Дать бы дубиной по голове – и в омут.

Припоминаю: под “внуком Капицы” подразумевался, верно, Андрей Скрябин, сын и внук академиков – биологов, телеведущий довольно острых по тем временам программ. Но прославился он иным. Как–то утром, там же, в Коктебеле, приходят отдыхающие в столовую, а к деревянным ступенькам намертво, здоровенными гвоздями, прибита “вьетнамка”, скроенная из автомобильной покрышки, не человечески гигантского размера. И записка: “О, прелестная незнакомка! Где Вы, упорхнувшая на рассвете, после сладостной ночи, даже имени своего не назвавши. Изнемогаю! И обещаю: если кому эта туфелька подойдёт – женюсь немедленно.”

Озорника сразу вычислили: в таких же “вьетнамках”, несколько, правда, меньшего размера, щеголял хулиган–Скрябин. А вам, Володечка, слабо? Понятно, до таких идиотских игр вы не опускались, парили буревестником. Вас распирало – и до сих пор распирает – праведным гневом от несправедливостей жизни. Почему так? Одни всё, без всяких заслуг, потуг, получают, развлекаются по–дурацки, а окружающие их еще и поощряют. А другие, достойные, в стороне остаются, непонятыми, неоцененными. Осуждают, скучая. Так где ж, в конце концов, правда на земле?! Или, на худой конец, логика? Стройный, как тополь, критик “из северной провинции” тут–как–тут, а паршивка– “Наденька” почему– то с “внуком Капицы”.

Я тоже не понимаю, как Володечку могла проглядеть. Ведь окажись прозорливей, он, верно, не стал бы меня клеймить, спустя двадцать лет после нашего мимолётного знакомства. Глядишь, даже бы и поощрил рецензией на какой–нибудь мой сборник: что ему, при его–то литературной активности.

Тут, правда, нюанс. Володечка, разобравшись с “элитарной Наденькой”, успокоился, умыл руки, а тут, на Интернете, в “гостевой книге”, вдарили уже по нему: ах, по парижам, коктебелям шатался, а другие в психушках сидели, баланду хлебали – бац, в барах– кровопийцах, сосущих народную кровь, сам Бондаренко оказался. И то правда, чего жалился, набивался в страдальцы, когда стольким куда хуже пришлось. Тут вообще края нет, ни с той, ни с другой стороны: ни в процветании– довольстве, ни в терзаниях– муках. Зарываться не надо, не причислять себя к самым–самым. А то ведь поправят, самолюбия не щадя.

А ну то, как Володечка воспринимал “Наденьку”, слепнув от неслыханного её везения, роскоши, обласканности, напомнило мне эпизод, случившийся со мной в Краснопресненских банях. Там, как известно, все голые, любая побрякушка на теле в парной жжет. Сижу на полке и слышу реплику: “Мань, скажи той, что вся из себя, пусть подвинется – расселась, видели ли?”.

Что я, в самом деле другая? Ведь клеймо фамилии в бане–то уж зиять не могло на моём лбу? Как всё же классовая чуждость распознаётся? Нет, явно не по одёжке. Не в норковой же шубе, не в брильянтах, а с шайкой, с мочалкой, как у всех, в парной оказалась. Но ведь учуяли. А как? Непонятно.

Что еще удивительней, моя родная сестра, тоже Кожевникова, никогда, ни в детстве, ни потом, подобных эмоций не вызывала. Даже наши родители, когда мы сестрой ссорились, дрались, не вникнув в конфликт, повинуясь, верно инстинкту, наказывали меня, а Катю жалели. И ведь, если честно, правильно поступали. С меня, как с гуся вода, ни тени раскаяния, никаких стонов–жалоб. Лютую. Продолжаю Кате врезать при первой возможности. Неисправима. Что–то мной движет, природное, нутряное: характер, гены, судьба?

Так, может быть, не всё только с классовой точки зрения объяснять стоит? Может быть, не правильно подходить к любому из нас с меркой–линейкой насколько он– де сыт–одет– обут? Может быть, существуют и другие какие–то определения человеческой сущности? И счастье – это не полная до краёв кормушка? Но уж бесспорно, что счастливым не даёт себя ощущать злобная зависть к кому–то, к чему–то.

Вот Володечка меня обвиняет, что катаясь как сыр в масле, привилегиями пользуясь, я оказалось настолько неблагодарной, что время, в котором жила, назвала в тексте о Юрии Карловиче “скотским”. Думается, что если бы Володечка был бы на моём месте, в моей “нише”, то он за бутерброд с ветчиной–балыком– икрой, мною, барчонком, пожираемым, иначе бы ответил: горячей признательностью, преданностью абсолютной, за то что его кормят досыта. А больше ни до чего дела нет: уткнулся в свою тарелку – и наслаждайся. Вот как, Володечка учит, мне следовало себя вести, а не фыркать, не кусать благодетелей за руку.

Тогда, значит, во мне дефект, врождённый, полученный по наследству. Ведь и мой дед, студент–математик, из кубанских казаков, в Краснодаре имеющих каменный особняк – видела собственными глазами, хотя уже с вывеской какой–то советской конторы – исключительно из неблагодарности, порочности, вляпался в революционную смуту, отсидел в одиночке и был сослан в Сибирь, где мой отец, Вадим, Кожевников и родился. От соответствующей матери, в честь которой меня и назвали. Тоже ведь из бедной семьи, уже после 1905 года, когда льготы для политических царь–батюшка отменил, прогнанной по этапу с уголовниками вместе опять же в Сибирь.

Это к тому, что, как Володечка написал, “из самых глубин нации вместе с миллионами других поднялся русский мужик Вадим Кожевников”. Не–ет. Тут уж ошибочка явная. И в доказательство, у меня здесь, в США, есть альбомчик, с фотографиями на толстых паспарту. Лица – парад окладистых бород, проборов, крахмальных высоких воротничков, осанитости, а, главное, наивной уверенности, что будущее вот за нами, за такими, кто считает, впитал: трудом, честностью, мозгами они всех, всё победят. И что будущее России – за ними.

Итоги известны. Бедолаги. Ну что я, их отпрыск, могу? Чем их утешить, как оправдаться? Ну, обрамила фотки их в рамочки, обвесилась ими здесь, в нашем доме, в Колорадо, к их простодушным ликам присовокупив мужний родовой ряд. Деда его, полковника царской армии, за которым в 37–таки пришли. Другого по его же линии пращура, тамбовского кулака, солью, и очень успешно, торговавшего, даже с заграницей. Что с ним, с его детьми сделали, нужны комментарии? И, как считаете, такое время назвать – что ли не скотским?

Но возвращаясь, к себе, любимой, должна, видимо, и что–то, собравшись, всерьёз высказать. Нашла.

Однажды в газете, где я работала, состоялось аутодафе, в лучших традициях средневековой инквизиции, пришедшихся по вкусу у нас в стране, у нашего народа. На общем собрании разбиралось “дело” одного из сотрудников, при чем не простых, а из руководства, зама главного. Что–то они не поделили, и главный правильно рассчитал, что решив парня сгноить, сопротивления не встретит.

И тут встряла я, со “спичем”, после которого сомнений не возникало: должна подать раппорт об увольнении из редакции, где неплохо оплачивалась, пайки получая к тому же.

Что меня тут подвигло – встать против всех – не знаю, не помню, не вникаю. Классовое, блатное? С Юрой – он сейчас возглавляет одну из московских газет – на тот момент симпатий у нас друг к другу не возникало Мы сдружились потом и дружим до сих пор.

А тогда вышли из конференц–зала вместе, оба оплёванные, зашли в его кабинет, уже бывший, за ним больше не числящийся, и он сказал то, что запомнила навсегда: “Ну, конечно, спасибо. Ну, конечно ты смелая, даже бесстрашная. А почему, знаешь? Потому что от рождения тыл тебе был обеспечен, каменная стена, и ты страха не знала. А мы выросли трусами, чувствуя, что в любой момент могут прихлопнуть, перекрыть кислород, и никто не вступиться. Вот от чего поведение наших с тобой коллег мне лично понятно, и ты пойми, не осуждай, пожалей. Ужасно всю жизнь дрожать как бы не оступиться, не брякнуть лишнего, и мы все так живём, вся страна”. И он, Юра, был стопроцентно прав. Я – не герой, повезло просто. Но время, в котором жила, имею все основания назвать именно скотским.