В. Левашов <viktor@levashov.ru> Москва, - Saturday, March 04, 2006 at 19:24:54 (MSK)

Уважаемый Виктор!

Дабы не огорчать нашего совершенномудрого Влада, укорившего меня в хранении излишне долгого молчания, решусь его на некоторое время прервать — благо Вы дали немало поводов.

Как известно, в Ленинградской консерватории он [Свиридов] учился композиции у П. Б. Рязанова и Д. Д. Шостаковича.

Почему Вы так пристрастны? Если уж среди учителей Свиридова Вы упомянули П. Б. Рязанова, тогда почему бы также не упомянуть и М. А. Юдина, у которого тот учился ещё раньше (в 1932–36 гг.)? Или Вы полагаете, что фигура Рязанова более значительна, чем фигура Юдина? Может быть, Вы знакомы с творчеством того и другого, а стало быть, имеете возможность сравнивать?.. Мне почему-то кажется, что не очень-то (знакомы)…

Не будучи знатоком современной музыки, а всего лишь бескорыстным любителем, к Свиридову я всегда относился индифферентно и даже, пожалуй, благожелательно. Вокальный пушкинский цикл “Подъезжая под Ижоры” — мило.

“Подъезжая под Ижоры…” — это не вокальный цикл Свиридова на стихи Пушкина, а только один из шести романсов этого цикла. “Мило”, — говорите Вы? “Мило!” — скажу я Вам. Да настолько мило, что этот романс Свиридова, вообще-то, — шедевр! Он не уступает по уровню некоторым романсам Бородина и Римского-Корсакова. У Вас, наверное, всё “мило”. Дать Вам послушать романсы “Не ветер, вея с высоты…” или “Для берегов отчизны дальной…” — тоже скажете: “Мило”? Куда как мило! Такие шедевры — в том числе и свиридовский — рождаются, знаете ли, пару раз за сто лет, не чаще!..

Не надо бы о шедеврах вот так, походя. Нехорошо… (Между прочим, Вы как-то “забыли”, что именно этот вокальный цикл Свиридова — на стихи Пушкина — его композиторский дебют!..)

“Мертвецкая музыка” [Свиридов о Сонетах Микеланджело Шостаковича]. А “Патетическая оратория” на слова Маяковского, за которую Свиридов получил Ленинскую премию, — музыка живая.

Интересный вопрос: почему Вы пишете “Патетическая оратория” в кавычках? Чья патетика воспринимается здесь Вами в переносном смысле: Свиридова или Маяковского?.. Или Вы не признаёте это сочинение полноценной ораторией? (“Описка по Фрейду”, между прочим!)

Патетическая оратория Свиридова — музыка невероятно трепетная и очень живая. Вообще, это было огромным событием в советском ораториальном жанре, который до Свиридова был представлен лишь образчиками тупо-плакатного содержания. Когда мы в муз. училище готовились к зачёту по советской музыке, именно от Патетической оратории остались самые тёплые воспоминания: действительно превосходная музыка!

Ещё вопрос: почему Вы вдруг вспомнили о Ленинской премии Свиридова? Ну да, получил он эту премию. Так он один, что ли, её получал? Что, редко бывало в СССР, когда высочайшая премия давалась и таланту, и бездари? Или, по-Вашему, порядок присуждения Ленинской премии поддерживал среди композиторов искусственный баланс бездарных и даровитых? (Увы, этот баланс запущен от природы — и он всегда, в количественном выражении, не в пользу таланта!..)

Впрочем, всё это так, “патетическая лирика”. Не совсем лирика — проблема определения Свиридовым музыки Шостаковича как “мертвецкой”. Об этом можно было бы говорить гораздо дольше, если бы не одно любопытное историческое обстоятельство. Как Вы думаете: кто первый назвал музыку Шостаковича “мертвецкой”? Если не знаете, то сильно удивитесь: это был… Дмитрий Дмитриевич Шостакович, собственной персоной. Не Свиридов — а он, Шостакович, нисколько не стесняясь, а лишь глубоко горюя, жаловался очень многим(!) своим друзьям и коллегам, что не чувствует в себе больше прежних сил, что он буквально “исписался” и не верит в то, что былое вдохновение вновь посетит его…

Жалобы эти, правда, предшествовали написанию 14-й симфонии: некоторые её части — шедевры. Но правда в том, что здесь Шостакович не кривил душой и кривить не мог: он сам чувствовал упадок своих творческих сил куда острее, чем Свиридов (и кто бы то ни было другой — пусть даже из навязчиво повторяемого здесь Рубенчиком списка) мог бы себе это даже вообразить!..

Но однажды попал на концерт из его произведений в Большом зале консерватории. Совершенно случайно. Ехал по улице Герцена, увидел афишу, решил: зайду послушаю, хоть отвлекусь от забот, которые в декабре 95-го года доставали всех до печёнок. Концерт оказался юбилейным, посвящённым 60-летию Свиридова (почему я так точно называю время — сверился по энциклопедии).

Ну, положим, ехали Вы по улице Большой Никитской, а не по Герцена (если речь идёт именно о том годе). Но проблема в другом. Георгий Васильевич Свиридов — и это ни для кого не тайна — родился 16 декабря 1915 года. Вы “зашли” на его юбилейный концерт в 1995-м — “от забот отвлечься” (отличный повод посетить академический концерт!). Действительно: отчего же Вы “так точно называете время — 60-летие Свиридова”?

Пожалуйста, возьмите калькулятор и отнимите 15 от 95! Тут, знаете ли, одно из двух: либо энциклопедия Ваша никуда не годится — либо плохо сверились! (Плохо сверились — и ладно: человек не машина. Но зачем же результаты столь неряшливой сверки выносить на суд читателей? Среди них ведь и “вредные” попадаются!)

Но не будем мелочны. Обратим внимание на более важное Ваше замечание:

Центральное место в нём [в юбилейном концерте] заняла “Поэма памяти С. Есенина” для тенора, хора и симфонического оркестра. И нужно было видеть окаменевшее лицо Патриарха, когда в финале стоголосый хор грянул: “Мать моя, матушка, я большевик!” Напомню — декабрь 1995 года. А поэма была написана в 1955 году. За сорок лет не написалось ничего, что можно было бы показать на юбилейном вечере.

Во-первых, Вы переврали цитату. У Есенина сказано: “Мать моя, родина, я большевик!” — и Свиридов этот текст сохранил именно в таком виде. Лицо патриарха может узреть в Есенине лик Медузы Горгоны и каменеть сколь угодно долго, но с этим уже ничего не поделаешь: большевизм — такая страница истории родины, которую никуда не денешь (хотя многим очень хотелось бы — и хочется до сих пор). А если бы его святейшество лучше разбирался в музыке, то наверняка обратил бы внимание, что именно звучит у Свиридова на тех самых словах Есенина, — залитых кровью его души едва ли не гуще, чем записка в “Англетере”!..

Во-вторых, не могу не задать Вам тот же вопрос: почему “Поэма памяти С. Есенина” у Вас в кавычках? Что в этом названии воспринимается Вами в переносном смысле: то, что это действительно поэма? то, что она якобы памяти Есенина, а на самом деле — вовсе нет? или то, что она посвящена именно памяти Есенина, а не кого-нибудь другого? В чём природа Вашего скепсиса — не могу постичь!..

В-третьих, Поэма памяти Есенина была написана не в 1955-м, а в 1956 году. Профессионалу такая описка слишком бросается в глаза. 1955 год для Свиридова — невероятно “урожайный”: здесь и кантата “Братья-люди!” на стихи Есенина, и неоконченная оратория “Вольность” на слова поэтов-декабристов, и множество других менее крупных сочинений. Но самое главное: в 1955 году Свиридовым сочинён цикл песен на слова Роберта Бёрнса (в переводах Маршака) — шедевр, до сих пор не превзойдённый никем в подобном жанре. Тем более что и сам этот жанр в академической вокальной музыке оказался новым. Этот цикл — будто солнце, вспыхнувшее среди годов морока и мрака (после Постановления 1948 года). Это настоящая, подлинно народная музыка — сочинить которую на таком уровне удавалось лишь классикам (и то изредка)! “Честную бедность” Бёрнса иногда поют на застольях… Ибо, в сущности, никогда не потускнеет гордая мысль шотландского поэта: “Богатство — штамп на золотом, а золотой — мы сами”! И вечно ярким будет её точнейший музыкальный аналог у Свиридова. (Интересно: поют ли сейчас на застольях что-нибудь из Шостаковича?)

В общем, на то, чтобы сочинить ещё и Поэму памяти Есенина, одного 1955 года Свиридову бы просто физически не хватило. А поэма эта — тоже шедевр. Притом шедевр такого уровня, что даже если бы после неё Свиридов не написал ни одной ноты, то она нисколько не опорочила бы “центральное место в юбилейном концерте”. Сибелиус именно так и поступил — однако почитают его до сих пор, и не только в Финляндии.

Кстати, если любопытно, вот Вам ещё одно личное свидетельство. В 1992 году, в Бостоне, я присутствовал на концерте Витольда Лютославского. И то самое “центральное место” занял в нём Концерт для оркестра, сочинённый Лютославским в том же самом (кстати говоря) 1955 году. Весь Jordan Hall в течение четверти часа устроил тогда маэстро стоячую овацию — на едином порыве. И ничего! (А ведь Лютославский, заметьте, не Свиридов!)

Но, повторяю, это только допущение: если бы Свиридов не написал ни одной ноты после Поэмы… Вот список созданного им за сорок лет — то есть после 1956 года (называю только крупные сочинения — и то не все, а лишь те, что принесли ему всенародную известность):

· Патетическая оратория — на стихи Маяковского (1959) [кстати, одно из самых первых обращений к его поэзии в советской музыке!];

· вокальный цикл “Петербургские песни” — на стихи Блока (1963);

· кантата “Курские песни” — на народные тексты (1964);

· кантата “Деревянная Русь” — на стихи Есенина (1964);

· оркестровый цикл “Грустные песни” — на стихи Блока (1965);

· оркестровая сюита “Время, вперёд!” (1965);

· кантата “Снег идёт” — на стихи Пастернака (1965) [кстати, чуть ли не первое обращение советского композитора к этому поэту — всемирно признанный Шостакович отчего-то “не рискнул”!];

· посвящение “Юным” — на стихи Велимира Хлебникова (1966) [к поэзии Хлебникова до Свиридова не обращался вообще никто!];

· музыка к драме “Царь Фёдор Иоаннович” (1973) — три духовных хора оттуда звучат в одноимённом кинофильме (с Юрием Соломиным в главной роли);

· хоровой концерт памяти Юрлова (1973);

· оркестровые иллюстрации к повести Пушкина “Метель” (1974);

· вокальный цикл “Отчалившая Русь” — на стихи Есенина (1977);

· хоровой цикл “Пушкинский венок” (1979);

· кантата “Ночные облака” — на стихи Блока (1980).

Почему же исполнили именно Поэму памяти Есенина, спросите Вы? Вот уж не знаю: как видите — выбор из Свиридова есть, и богатый! Просто время такое для академической музыки неудачное… Проститутское, прямо скажем, время!

Ну, и, так сказать, на закуску.

Фрагмент из дневника Свиридова показался мне любопытным. Шостакович написал Сюиту для баса и симфонического оркестра на стихи Микеланджело, одно из самых любимый мною сочинений Дмитрия Дмитриевича, в 1974 году, за год до смерти. И только через 17–18 лет Свиридов дал оценку опусу своего учителя. А раньше что — не слышал? Или помалкивал? Или считал, что не по чину 1-му секретарю правления Союза композиторов РСФСР критиковать своего начальника, 1-го секретаря правления Союза композиторов СССР?

Когда некоторые факты вызывают вопросы у их интерпретатора, прийти на помощь могут некоторые несложные логические операции: например (самая простая) — выстраивание этих фактов в порядке хронологии.

Свиридов принял пост Первого секретаря Союза композиторов РСФСР в 1968 году и занимал его вплоть до 1973-го. А до 1968 года этот пост занимал… да-да, совершенно верно: Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Ведь энциклопедия, как выяснилось, у Вас есть — и открыть её не должно быть трудно. Таким образом, в 1974 году, когда Шостакович сочинил свою сюиту “Сонеты Микеланджело”, Свиридов уже год как не занимал свой пост. Зато он одновременно занимал другой пост — Секретаря Союза композиторов СССР (до 1974 года). Но ведь точно такой же пост занимал и Шостакович (с 1957 года вплоть до своей смерти в 1975-м). Шостакович не был начальником Свиридова — он лишь был его сослуживцем в секретариате Союза.

Следовательно, Ваш тезис о том, будто молчание Свиридова объясняется именно разницей в его служебном положении с Шостаковичем, не выдерживает никакой критики! Особенно интересна вот эта Ваша (резюмирующая) фраза: “Каким же патологическим завистником нужно быть, чтобы столько лет носить в душе ненависть к гению!” А, собственно, сколько могло быть, этих лет? В 1973 году Свиридов покидает пост 1-го секретаря российского Союза и остаётся только в секретариате союзного. В 1974-м Шостакович пишет Сюиту на Микеланджело, которая Свиридову активно не нравится (что вполне нормально: сам Шостакович тоже был от неё не в восторге и не скрывал этого). А в 1975 году Шостакович покидает сей бренный мир, столь преступный и постыдный, что отрадней ему уснуть, ещё отрадней — камнем быть. Вот и всё — Свиридов может говорить что угодно: после 1975 года обидеть Шостаковича ему уже никак невозможно — тем более, зная Георгия Васильевича и его “горячий нрав”.

Кстати: почему Вы решили, что Свиридов или “помалкивал 17–18 лет”, или “не слышал раньше”? Потому что Белоненко, племянник Свиридова, решил опубликовать дядины дневники только сейчас? Но ведь это ничего не доказывает: данная дневниковая запись вполне могла относиться и к 1974-му, и к 1984-му, и к какому угодно году! (А даже если она относится к 1997 году — что с того?) Не забудьте и такое немаловажное соображение: то, что Свиридов поверил дневнику, он вряд ли планировал когда-либо обнародовать. Кстати (если Вам это неизвестно), к публикации свиридовских дневников у музыкантов отношение весьма неоднозначное…

И последнее: почему Вы решили, что Свиридов “дал оценку” циклу Шостаковича? Где Вы видите в его словах оценочные категории? Он говорит только о своём личном отношении к музыке бывшего учителя, притом повторяя (в целом) слова автора, — но никак её не оценивает.

Сравните, например, текст Свиридова о Шостаковиче с Вашим текстом об Оксане Робски: вот тот — действительно оценочный!