Окончание. Начало в № 467 от 19 марта.

В 79 году Черньское педучилище отмечало полувековой юбилей. Организаторы стали собирать по Союзу выпускников. Мама получила приглашение и поехала в Чернь, где не бывала 50 лет. Она оказалась единственным доктором-профессором из всех выпусков. Ей были оказаны почёт и внимание. Как дочь крестьянки она достигла многого: доктор, профессор, академик. Как дочь дворянина потеряла больше - свободу личного мнения, впрочем, как все граждане этого поколения. Она познакомилась заново со своими однокурсниками, вступила с ними в переписку.

- - - - - - - - - - - - - - - -

Чернь лежит между Тулой и Орлом по Белорусской дороге. Места связаны с Иваном Тургеневым, с Толстым, с братьями Глебом и Николаем Успенскими, с родственниками барона Дельвига, их по преданию навестил Пушкин, отправляясь в южную ссылку к доброму генералу Инзову в 1820 году.

Я приехала в Чернь на другое лето после Олимпиады. Заехала в Тулу и добралась до Ясной Поляны, где гулял Лев Николаевич Толстой, с любовью осматривая свои владения и тяготясь этим чувством. Здесь были написаны девяносто томов сочинений, здесь родились его 12 детей, здесь так любила и страдала счастливая Софья Андревна.

Его родовой дом с кожаным диваном, где родился 28.8.1828 “младенец, новый житель света”, не пострадал ни от исторических потрясений, ни от житейских бурь, но он отреставрирован до такой степени, что выглядит новоделом. Тем же летом побывала я и в музее И.С. Тургенева в Спасском Лутовинове, где вырос писатель. Эта усадьба горела дотла и была документально восстановлена. Как ни странно она выглядит подлинной.

В этих краях я побывала дважды. Он богат яблоневыми садами и голубыми беседками. Нигде я не видела такой янтарной антоновки величиной с блюдце .

Здесь, зимой в деревне Ясный Уголок, мои друзья купили дом. Весной они приехали. В саду было яблок по колено, они перезимовали под снегом, их никто не взял. Девать их некуда, в Москву возить дорого – нет тары и транспорта, из страны Болгарии возить дешевле. Здесь молоко пахнет антоновкой. Коровам и свиньям скармливают яблоки дивных сортов. Благодатные края.

Деревня с большим прудом. Вековые ивы, как могучие дриады, окружили его кольцом и полощут свои тонкие ветви в тихой воде.

Рядом село Спасское с большой церковью, она видна издалека. Эта циклопическая постройка красуется рощей вокруг купола, оторванной от земли на сто метров. Берёзы стоят, как белые свечи в зелёном дыму. Говорят, что все церковные купола похожи на купол собора Святого Петра в Риме, он же не похож ни на какой. То же можно сказать и о куполе Спасского храма.

В этой роще бегают кругами белоголовые тургеневские ребятишки, оглашая окрестности весёлым ауканьем. Благой мат столбом уходит в синее небо.

Сначала в храме был клуб, где отмечали советские праздники и крутили кино. Он обветшал, начал осыпаться кирпичами и перламутровой пыльцой. Его превратили в ремонтные мастерские сельхозтехники. Ржавые ихтиозавры сенокосилок и тракторов торчат из бурьяна.

Внутри, сквозь синюшную покраску советской эпохи, проступает рваным архипелагом храмовая живопись. Грозное светится око Спасителя. Развевается борода Ильи Пророка, чуть выше окровавленные ступни Христа. Рядом фрагмент алой драпировки ризы Богоматери. Двуеперстный крест вознесён сквозь грязную копоть среди материков и островов штукатурки. Из синего мрака видится горняя даль, над ней парит белая лилия архангела Гавриила.

Мальцы, как мартышки быстро спустились с купола. Без всяких церемоний познакомились. Их не пришлось ни о чём спрашивать, они рассказывают охотно сами. Старшему, лет четырнадцать –смуглый как финик, с заячьей губой, в пальтишке, накинутом на одно плечо, он шустрее всех. Его зовут Костя. В полной мере я насладилась готическими новеллами Костюшки:

“Когда церковь ломали, мой дедушка на иконостас полез. Моя мамка только родилась а ему в этот день 20 лет стукнуло, не старый ещё был - стал он топором иконы вырубать. С лестницы сорвался и сквозь землю провалился. Искали его – пол каменный поднимали, землю вынимали, не нашли, так и сгинул. Бабка говорит – Бог наказал. А ещё у нас от церкви до школы подземный ход есть. Если от школы полезешь, и свечка и фонарик на полпути гаснут, мы обратно ворочаемся. А прошлым летом два мужика под землю вошли, а назад не вышли. Мы с двух сторон заходили искать их, как до середины дойдём – фонарики тухнут в одно время. Мы друг друга слышим, а между нами никого нет - темно, страшно, мы обратно убегаем. Кто их знает, куда мужики подевались?”

А если ухо прижмёшь к стене храма – слышно ангельское пение, старухи говорят: ЛИТУРГИЯ!

Когда-то эти земли были старинной вотчиной Шаховских.

Обшарпанное двухэтажное именье, давно потерявшее сходство с барским особняком, стоит неподалёку от храма. По традиции советской эпохи здесь школа-семилетка.

К нам присоединилась древняя старуха. Она оказалась словоохотлива и приветлива, много интересного рассказывала о жизни односельчан.

“ Когда в Москве был праздник для всех народов, навестила нас наследница наших краёв Зинаида. Мы её сразу признали – всё племя Шаховских было одной породы – коренастые, усесты широкие, лицом круглые. И вся она в свою бабку, и в тех же годах, какой она в заграницу убегала. Сползлись старики – внуки смердов, многие её помнили – “Барыня наша приехала”.

Много здесь Шаховских упокоилось. Было вокруг церкви родовое кладбище князей с мраморными памятниками и склепами. В 17-м году все кости из склепов вытряхнули. Мрамор растащили под фундаменты.( Потом я разглядела эти фундаменты из карарского мрамора). А золота сколько там было! И кресты нательные и зубы и кольца и всякие украшения. Многие этим золотом попользовались-обогатились.

Вот и пошла Зинаида к храму на родные могилы, а там из хлевов козы блеют и свиньи хрюкают, да грядки с репой и брюквой на барских костях.

И Храм без креста. Уж и плакала она в голос и выла, как простая баба – жалость нас взяла.”

Добрая старуха перекрестилась ревматической рукой. Блеснуло массивное обручальное кольцо, оно бы свалилось с пальца, если бы не удерживал его крепкий узел подагры.

- - - - - - - - - - - - - - - -

Много я кружила вокруг Черни.

Забрела в заброшенную Колотовку, описанную Тургеневым.

Здесь 150 лет тому назад восседал в своём кабаке хитрющий умница-целовальник Николай Иваныч. Он ценил и судил крестьянское пение. Сейчас здесь тихо. "Природа спит с открытыми глазами" Дома пусты. У яблонь ломятся ветки и расщепляются стволы под тяжестью плодов до самых корней. В раме задумчивых берегов бликует Снежить. Изредка здесь шумят цыгане. Табор не обходит стороной это заветное место.

Река Снежить у Бежина Луга

Сидела я на крутом берегу речки Снежить, внизу петляла она чешуйчатым драконом. По серебряной реке и на золотом песочке белели гуси и уточки. В самой большой петле высоко лежит деревня Хитрово. Местные жители в названии этой местности ставят ударение на “И”. На холме старинный особняк. Здесь жили Дельвиги.

“Блажен, кто за рубеж наследственных полей
Ногою не шагнёт, душой не унесётся,
Кто с чистой совестью и с милою своей
Как весело заснёт, так весело проснётся…
…………………………………
Спокойно целый век проводит он в трудах
Полёта быстрого часов не примечая,
И Смерть к нему придёт с улыбкой на устах,
Как новых, лучших дней пророчица благая.

Эти стихи написал Антон Антонович Дельвиг, так любимый Пушкиным - толстый и ленивый, вечно лежащий на диване в старинных очёчках, где прятатались за стёклами умные глаза.

Невольно думала я о нём меж строками стихов, сквозь музыку вальса, глядя на быстротекущие воды и призрак особняка цвета улетающего дыма гашиша.

Он бывал в Хитрове, гулял по берегу Снежити, и белые уточки по воде кружились, как порванные черновики. Скатный жемчуг переливался в горлышке жаворонка, и душистое конфетти цветущих яблонь осыпалось на землю.

- - - - - - - - - - - - - - - -

По крутому откосу поднялась я к дому Дельвигов. Здесь-ли была школа, здесь-ли начинали учиться Верочка, Люся и Николай – младшие дети моей бабушки. Здесь ли обитают их многострадальные пастыри "Иван-да-Марья"?

Я слышала, что они живы.

Старый особняк почти рухнул, крыша провисла гамаком, телевизионная антена крестом торчала у трубы. Необитаемая тишина нежно голубела вокруг. Дом казался пустым. Велико было моё удивление, когда я увидела на крыльце двух стариков в серых салопах, неотличимо похожих на гоголевский портрет Плюшкина и друг на друга. Рядом козы скоблили рогами седой фундамент, слизывая соль.

Пирамидальные тополя длинной шеренгой влеклись от крыльца к огородам.

Я подошла к ним близко и поздоровалась, они мне кивнули, их лица оживились.

- Вы Иван-да-Марья? У вас учились сёстры и брат Занковские, Вы их помните? Я их племянница.

- Здесь Марьев да Иванов, как грибов поганых. Мы - Мария Трофимовна и Иван Егорович.

Так мы и познакомились. Эта пара была легендарной. Им было без двух червонцев по сто лет. Здесь, на своей родине, они своими руками сделали Советскую власть, послужив ей “верой и правдой” ручкой от топора. Иван Егорович на тачанке с шашкой наголо, Мария Трофимовна в красной косынке. В борьбе за революцию “голодранец” Иван потерял и руку и ногу, а Марья, будучи дочкой мельника, только мельницу. Разогнав Эстляндских баронов, они поженились и пришли учительствовать в сельскую школу.

“Всю жизнь отдали детям” и жили здесь, в особняке Дельвигов.

Сначала они показали свой огород. Он был и невелик и бедноват:

- Вот морковь, да репа – голове укрепа. Вот огурец, что хрящ на зубах попрыгивает, я их солю,- укроп огурцу, что конь молодцу, они пообмякнут и грызть не надо. Зубы уж не те.

(Я заметила, что для их возраста, с зубами у них всё в порядке.)

- Уж который год кажется, что сажаем последний раз и грех жаловаться, сами себя кормим тремя руками и на трёх ногах. Своих детей не завели, слишком много чужих было и помогать нам некому. Попросила я пьяниц Саню Вепренцева и Петю Зворыкина, наших учеников, вскопать огород за деньги, а они регочут…Мы были заслуженные учителя, а теперь уж 20 лет учить некого, мы опростились и живём как два оборванца. Мы никому ненужный народ. Не случайно говорят: - Не делай добра, не наешься говна.

- Капелька по капельке, минуточка за минуточкой жизнь-то уж прошла. Совсем я к старости из ума выжила, на радостях плачу, на горе смеюсь. Нет ума в моей голове, нет силы в моих членах. Смотрю на зелёную травку и не знаю, увижу ли её завтра. И жить тошно, и умирать страшно.

Подошла старуха гренадёрского роста очень некрасивая. Лицо отёчное и чёрное, как шина, зубы жёлтые и длинные, как у коня. Вежливо поклонилась и протянула авоську с батоном и буханкой, Марья Трофимовна погремела карманом и расплатилась медными деньгами.

- Это Мотя Пастухова, наша ученица, пятерых детей вырастила. А мужик у неё маленький, жуткий пьяница, зовут его Кузьма, а все "Кузькой" кличут.

- Ну где твой Кузька?

- Вон, в крапиве валяется.

- Жалко, непутёвый малый вышел, а был смышлёный, учился отлично, лучше всех, да водка сгубила, так и сгорел.

Мне хотелось войти в дом и они пригласили меня. Здесь тихо пахнет овином. Коридоры и веранда набиты дровами и сеном, пол усыпан козьими орешками. Сто лет назад, сидя на бархатных диванах, здесь пили чай из тонкого фарфора и любовались этими тополями и берёзовой рощей за рекой потомки Дельвига и их друзья - дети Толстого.

В большую классную комнату из полукруглых окон тускло льётся серый свет. Потолок подпирают беспорядочные колонны из белоствольных берёз с рогульками спиленных веток. На этих сучках развешены мешочки, котомки и узлы с рухлядью. Опорные столбы решают задачу – “одной пулей двух зайцев”- подпирают зыбкий потолок и заменяют чуланы и лари.

К стене сдвинуты школьные парты самого допотопного образца.

На полу большой портрет Ленина. Разбитое стекло, как стеклянная паутина сдвигает черты “родного” лица. На нём просыпан овёс. Петушок и курочка бойко склёвывают зёрна. Со стены свисают голубые клочья карты двух полушарий.

В этом зале висели хрустальные люстры со свечами, звучала легкомысленная полуфранцузская речь, здесь танцевали мазурку, потом чарльстон, а совсем недавно он гудел детскими голосами деревенских октябрят и пионеров. Сейчас они выросли и успели спиться и состариться. Иван-да-Марья с козами и курами последние жители барского именья. В их жилах ещё теплиться хрупкая жизнь.

Вот детальные черты исторического символизма. (Как тут не вспомнить последние стихи безумного Батюшкова?)

- - - - - - - - - - - - - - - -

Олимпийские праздники в столице взволновали и оживили черньцев. Городок лежит на южной трассе, соединяя Чёрное море с Москвой. По этой дороге, мимо Черни, в Москву должен был пролететь из Греции эскорт с Олимпийским огнём. К нему готовились основательно, с имперским размахом.

Главная местная примечательность “Бежин луг” запечатленный Тургеневым в “Записках охотника”, замучен школьной программой.

Здесь когда-то заблудившийся писатель, повстречался с деревенскими мальчиками, издалека увидев их костёр. Они вышли в “ночное” с табуном крестьянских лошадей. Вот описание Тургенева:

“Я всё шёл и уже собирался было прилечь где-нибудь до утра, как вдруг очутился над страшной бездной. Я быстро отдёрнул занесённую ногу и, сквозь едва прозрачный сумрак ночи, увидел далеко под собою огромную равнину… под самой кручью холма, красным пламенем горели и дымились друг подле дружки два огонька. Вокруг них копошились люди, колебались тени, иногда ярко освещалась передняя половина маленькой кудрявой головы…Я узнал, наконец, куда я зашёл. Этот луг славится в наших околотках под названием Бежина луга.”

Краеведы после долгих споров вычислили место путеводного костра, подвели газовую трубу и пятиметровый голубой огонёк стал ритуальным центром для черньских молодожёнов. Свадебные церемонии в ЗАГСЕ завершались языческим кружением вокруг газовой горелки.

Сейчас над этой громадной котловиной возвышается шоссе.

Было решено придать зелёному лугу международное значение. Посреди Бежина луга вырастить из цветов Олимпийского Мишку по рисунку художника Чижикова.

Ботаническую работу взял на себя мамин соученик Георгий Георгиевич Монин. Увлечённый ботаник-натуралист в джинсах, высокий и загорелый, выглядел цивилизованным европейцем. Преподавал в школе. Дети его любили. С ними он разводил певчих птиц и всюду вешал скворечники. Высаживал молодые деревья на пустошах и вдоль русла оголённой Снежити. Под его руководством школьники разбили большой парк с цветниками, насадили рощу, и куда ни пойдёшь, всюду приветливые голубые беседки – украшение пейзажа, приют усталому путешественнику. Всеобщего любимца прозвали Георгин Георгиныч.

Гигантский медведь – символ Олимпиады из всех сортов цветущей флоры смотрелся нарядно и внушительно. Пять колец из белых маргариток украшали толстый живот. Незабудки, резеда и настурции ярко пестрели во все стороны обширного Олимпийца.

Народ встречал ОЛИМПИЙСКИЙ ОГОНЬ с подъёмом и волнением. Когда вся нарядная толпа, изнурённая жарой и нетерпением, отворотившись в сторону Греции, ждала появления Олимпийцев с хлебом и солью, - белоголовые тургеневские ребятишки выбежали с воплями, как у Радищева - "босиками" , сверкая пятками и поднимая пыль: - “Мишку осквернили! Мишку испохабили!” Черньцы кинулись к обрыву и оторопели от ужаса: Мишка смотрел на них всё с той-же лукавой улыбкой, а на его широком лбу чёрными камушками было выложено известное русское ругательство из трёх букв. Думать было некогда. В одну минуту всё руководство городишки покатилось с обрыва. Толкая друг друга, падая, спотыкаясь и топча нежные цветы, дяди в сетчатых шляпах кинулись к Мишке. Во все стороны полетели клочья цветов, комья земли, и чёрные камушки. Мишка на глазах превращался в растерзанную бабу с вывернутой наизнанку головой. Корнями вверх торчали анютины глазки…

Юные ботаники рыдали. Побледневший Монин покрылся горячей испариной, во рту было мятно и сладко - под языком таял валидол.

Когда Мишка был изуродован до неузнаваемости, раздались истошные крики “ЕДУТ!!! ЕДУТ!!!” Перепачканные начальники карабкались по крутому склону и едва успели возникнуть перед древними греками, перепугав дорогих гостей. В первой мотоциклетке возвышался Аполлон в лавровом венке с факелом в бронзовой руке, он рассёк черньское небо, как хвостатая комета. Все черньцы увидели насколько этот огонь ярче газовой горелки.

Мишка выпал из праздничной программы.

Для Олимпийцев был заготовлен ещё один сюрприз. Картеж покатил в сторону городка. Там, где Снежить разливается особенно широко, посреди реки раскинулся “остров любви”, так черньцы зовут этот райский уголок, обсаженный вековыми липами. Сквозь купы деревьев выблёскивало нечто непонятно-грандиозное, испуская чёрный дым. По размеру это сооружение могло быть или храмом, или каланчой. Но откуда быть дыму? Откуда такой нестерпимый блеск? Чудовищный САМОВАР сверкал золотом и достигал вершин деревьев. Он был отлит тульскими мастерами из стратегического сырья по спецзаказу черньцев для международного праздника. Пожарники в медных касках откачивали помпой воду из реки и по широким брезентовым рукавам она соединялась с самоваром. Снежить мелела на глазах. Кочегары всё подкидывали уголёк в ненасытную топку. Жаркий огонь полыхал как в тульском мартене. Кипяток из крана плевался в разные стороны, сливаясь в кадушки. Из них черпаками разливали кипяток в гранёные стаканы. Румяные девки на каблуках и в кокошниках с жостовскими подносами сновали туда-сюда, подавая душистый чай с кипреем, мятой, зверобоем и перемигивались с античными героями. Связки баранок, украсившие столетние липы, летали по воздуху и подхватывались ловкими олимпийцами. Кудрявые удальцы в расшитых рубахах с цветными кушаками наяривали комаринскую на расписных балалайках. Весело было смотреть на удаль молодецкую, на девичьи красы, на заморских гостей. И завистливо вздыхали старики.

Черньцы отличились. Праздник удался. Самовар стал героем Олимпиады, о нём писали в газетах. Начальство премировали и наградил и памятными подарками. На этом история с самоваром не кончается. Кончается только Олимпиада. Черньцы не захотели возвращать реликтовый самовар тулякам. Туляки подали в суд. Началась тяжба. Судебный процесс длился два года. Пока однажды, тёмной ночью, в Чернь не явился военный батальон с бригадой металлургов. Самовар разрезали автогеном, погрузили стратегическую медь в трайлеры, и увезли законным владельцам.

За два года черньцы пристрастились по праздникам попивать чаёк на Острове Любви. Долго горевали земляки Тургенева. Из примечательностей остался Мишка. Он был восстановлен. Пионерские отряды учредили ежедневные дежурства. Периодически его и стригли и пропалывали. Это продолжалось лет пять. Потом надоевшего оптимиста перестали холить и лелеять, он постепенно превратился в Карла Маркса, потом в Льва Толстого. Потом исчез и он. Всё заросло крапивой и лопухами.Осталась только газовая горелка для молодожёнов.

В конце века после чубайсовых “прихватизаций” новые хозяева газопровода отключили газ за неуплату долгов. Совсем скучно стало в этих краях.

- - - - - - - - - - - - - - - -

Мои друзья, купившие дом в Ясном уголке, больше туда не ездят. Соседи-старики поумирали. Деревня опустела. Чистый прудик зарос камышом и ряской. Бесхозные дома вывезли на дрова. Началось стихийное мародёрство. Срезали провода, увезли столбы, растащили домашний скарб. И в Хитрове больше нет никого. Особняк Дельвигов рухнул. Иван-да-Марья давно умерли. Первым умер Иван. Недолго Марья оставалась “бесчадной вдовицей”. Умер и славный Георгин Георгиныч. А Снежить всё катит свою голубую воду в Оку, только не видать белых уточек…