[Продолжение. Начало – N 517, 04 марта 2007 г.]

Хотя механика “превращения” страха в нечто “иное” и вытекающие из этого следствия уже изложены мною в общих чертах на примерах любви и ненависти, чувств внешне полярных, но имеющих в данном случае один и тот же корень, все же для полноты картины разберем “превращение” страха в радость – чувство, происхождение которого трудно вывести из динамики “любви/ненависти” и которое, на первый взгляд, несовместимо с ощущением угрозы, исходящей от “страшного”.

Предположим такую ситуацию: 1938 год, один из промышленных центров на Урале, общее собрание работников завода сельхозмашин, на котором производят саперные лопаты, пулеметные тележки и колючую проволоку, в повестке дня доклад руководящего товарища из горкома партии о международном положении и о революционной бдительности. У всех, кто в 1967 или 1997 читал воспоминания уцелевших и исторические описания подобных мероприятий, невольно возникает вопрос, почему политические обвинения – во многих случаях равносильные смертным приговорам, - звучащие на таких собраниях сопровождались бурным одобрением сидящих в зале трудящихся. Понятно, когда такую картинку всенародного ликования по поводу разоблачения очередной “троцкистско-белогвардейской банды” мы видим в кинофильме тех лет, мы понимаем, кто был заказчиком этой сцены и с какой целью имитировался массовый энтузиазм. Но почему реальные рабочие, инженеры, бухгалтеры и прочие “трудящиеся” встречали сообщения о выявленных в их среде “вредителях” не хмурым молчанием с бессильной злобой в адрес “родной коммунистической партии”, не угрюмой настороженностью или растерянным недоумением – как, неужели и “эти” оказались врагами, я ведь с ними полжизни проработал бок о бок, - а возгласами “ура!”, “так им, гадам!” и бурными, переходящими в овацию аплодисментами. Что за странные люди были эти “трудящиеся” – их планомерно душили, как цыплят, одного за другим, а они еще и бурно радовались этим акциям. Но ведь так и было. И опять мемуаристы либо избегают описания и обсуждения этого феномена в своих воспоминаниях, либо всячески затушевывают такие абсурдистские сцены, либо дают им какие-то путаные и психологически неубедительные объяснения. И понятно, почему. Мало того, что противно сознаваться в поддержке “народом” (пусть, даже “обманутым народом”) палачей и матерых преступников, но приходится ведь признавать, что “народ”, в состав которого мы все входим, - это лишь безмозглое стадо, готовое поверить кому угодно и во что угодно. Поневоле остановишься перед тем, как придти к таким радикальным выводам, - посмотришь в зеркало, оглянешься вокруг: где же это “стадо”? Ничего подобного не видно; неужели, такими были наши отцы и деды? Да нет, так мы сказать не можем - насколько мы их помним, они были вполне вменяемые, разумные люди. Как же тогда это могло быть?

Только введение в подтекст этой картинки всеохватывающего страха делает ее связной и психологически понятной. В 1938 году уже всем было ясно, что курс взят на массовое уничтожение “врагов советской власти”, - воспротивиться этому невозможно, остается только ждать и надеяться, что тебя это не коснется. Особенно страшно потому, что никто не может считать себя в безопасности. Непонятно, с кем идет такая беспощадная борьба. Газеты кричат о “вредительстве” и “шпионаже”, но ясно, что это только эвфемизм. Власть не скрывает, что у нее есть какие-то свои скрытые мотивы и критерии отбора “врагов” - потому “вредителем” и “шпионом” будет объявлен всякий, на кого падет роковой жребий. И троцкистов брали, и монархистов, и бухаринцев, и поповских детей, и старых большевиков, и бывших меньшевиков, и имеющих родственников за границей, и эсперантистов, и краеведов, и буржуазных националистов, и бывших городовых, и бывших красных партизан, и будущих “красных профессоров”, и махновцев, и сменовеховцев – а большинство оказавшихся “вредителями” и вовсе ничем не примечательные люди, можно только гадать, по какому признаку они попали в эту разношерстную компанию. Пропаганда не скрывает, что власть может назвать своим врагом всякого, кого посчитает нужным, - все время подчеркивается, что можно быть “объективным классовым врагом”, даже не имея никаких враждебных устремлений. Если вдуматься, можно придти к выводу, что власть обезумела и подозревает врага в каждом, кто попадется ей на глаза. Большинство, конечно, старается не задумываться над такими вопросами, но в обществе разлита атмосфера тревоги, тоскливого ожидания и неуверенности в завтрашнем дне, хотя всякий старается скрыть эти чувства и сам себе в них не признается. (Сегодня мы можем с уверенностью сказать, что такое впечатление о полной непредсказуемости выбора жертв создавалось сознательно и целенаправленно – само выявление и изъятие “врагов” планировалось сверху в количественных показателях: столько-то “голов” “первой категории” и столько-то “второй”, а на какого именно барана упадет глаз исполнителя, “верхи” не волновало¹³. Страх должны чувствовать все – от “железного сталинского наркома”, руководившего всей “акцией”, до безвестного работяги, прозябающего в своей дыре на окраине страны - это важнейшая деталь всего механизма большевистской власти. Целью была не всеобщая покорность и безропотное повиновение, а истерический энтузиазм масс и непрекращающаяся “классовая” борьба всех со всеми – только в таких условиях “верхи” имели шанс на собственное выживание.)

Люди, присутствующие на собрании, знают, что “доклад о международном положении” закончится выявлением очередной группы “врагов народа”, “вредителей”, “расхитителей”, “саботажников” и “моральных разложенцев”, с которыми церемониться не будут, - в самом мягком варианте попавшего в такой список бедолагу вышибут с работы или дадут срок по “хозяйственной” статье, а большинство названных просто исчезнет безо всяких разъяснений. И в глубине души каждого шевелится страх: не мой ли черед пришел? не окажутся ли среди врагов моя жена или сын, или брат? не загребут ли моих ближайших друзей, и тогда я окажусь на самом острие опасности? Нет, этого не может быть. Ведь мы все довольны Советской властью, мы всегда были “за”. Даже если я когда и слушал сомнительные анекдоты, это же пустяки. Товарищи разберутся – они знают, кого берут; партия строго следит за тем, чтобы в НКВД работали только кристально честные и толковые люди. Не могут наши мудрые руководители так ошибиться. Ведь я свой в доску, я их всех люблю и уважаю: и докладчика, и директора завода, и весь президиум, и даже комсорга – хоть он, конечно, прохиндей и карьерист, но все же наш рабочий парень – мы все заодно. Кто может сомневаться, что я не враг нашей родной рабочей власти. Я сам с лютой ненавистью отношусь к империалистам, фашистам и тем их пособникам внутри страны, кто недоволен нашими успехами и готов вонзить нам нож в спину. Зря не забирают, значит, было за что. Так мечутся мысли и чувства каждого, кто ожидает произнесения приговора: от страха к надежде, от любви к ненависти – и, когда выясняется, наконец, что врагами оказались Иванов, Кацман, Петренко и этот гадина комсорг – не зря я его терпеть не мог! – мое сердце и сердца большинства присутствовавших охватывает огромная радость. Ура!!! Все правильно! Молодцы чекисты, разобрались по справедливости. Мы – хорошие советские люди, и нас не тронули, а этим собакам – собачья смерть. Слава нашим чекистам, спасибо родной коммунистической партии и ее мудрому вождю. Я им по гроб жизни обязан и искренне благодарен. И я не притворяюсь, ведь могли же посадить или расстрелять, а оставили на свободе. Страх затих, и его место заняло радостное облегчение, мы все чувствуем себя удачливыми и счастливыми. Несмотря ни на что “и жизнь хороша, и жить хорошо”, как очень метко выразил наши ощущения тот, кто был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи.

Это только один из многочисленных сценариев превращения страха в радость. Другой пример описан в статье Н.Коржавина “О том, как веселились ребята в 1934 году”¹⁴. Это совершенно замечательная статья принадлежит к числу тех, крайне редких еще исследований, в которых закладывается фундамент истинной “Истории СССР” в ХХ веке. Мы не знаем своей собственной недавней истории не столько потому, что нам остаются неизвестными какие-то – в том числе, намеренно скрываемые – факты, сколько потому, что даже рассматривая эти “факты” в упор (некоторые из нас просто были их очевидцами), мы не понимаем смысла происходившего и, следовательно, неверно истолковываем “факты”: исходя из нашей сегодняшней логики, мы приписываем событиям ложные причины и считаем их результатами вовсе не то, что реально имело важное значение в жизни общества. Беда даже не в том, что наша писаная “история” многократно переиначивалась и переписывалась в “Министерстве правды”, а в том, что, стараясь понять прошлую эпоху, мы подставляем на место действующих лиц самих себя – с нашими сегодняшними, взятыми напрокат у телевизора мыслями и чувствами – и удивляемся бессвязности и алогичности “исторической реальности”, получающейся у нас в результате этой операции. На этом фоне статья Коржавина представляет собой щелку, пусть очень узкую и ограниченную небольшим конкретным примером, но тем не менее позволяющую нам заглянуть в мысли и чувства людей той эпохи, хотя бы в первом приближении к истине понять, над чем они плакали и чему радовались в 1934 году.

Речь в статье идет о фильме “Веселые ребята”, вышедшем на экран в конце этого года. “Фильм имел колоссальный успех, - пишет Коржавин, - и потом стал классикой советского кино”. Вот факт. Он никогда не скрывался, более того, фильм широко пропагандировался во все последующие годы существования советской власти, и все новые поколения зрителей хохотали над столь редкими в нашем кино непритязательными, но забавными “гэгами”. Минимум характерной даже для советских комедий “идеологической” назидательности и явный крен в сторону развлекательности, легкого и веселого времяпрепровождения. Чего же тут скрывать? Наоборот, такие фильмы всегда использовались пропагандой как подтверждение того, что и тридцатые годы не были столь жуткой эпохой, как об этом пишут “буржуазные писаки”, клевещущие на наш родной социалистический строй. Были трудности, ошибки, были “перегибы”, неоправданные репрессии, но это не отменяло естественного и поступательного течения жизни: люди ходили на свидания, пели, смеялись, как дети, радовались новым кинофильмам. Несмотря ни на какие тяготы и лишения люди не утратили своей человеческой сущности – основное течение жизни было нормальным. Это же факт. И исключительный успех “Веселых ребят” - живое этому свидетельство. История – не очернительская, не исходящая из заранее принятой идеологической установки, а “настоящая история”, история как наука - не может игнорировать такие факты. Как бы нам ни казалось сегодня это странным, но именно таким - радостным, оптимистичным и в сущности своей здоровым - было умонастроение и самоощущение большинства советских людей в эти представляющиеся нам такими мрачными и безысходными годы.

А вот, что пишет об этом “факте” Коржавин (я процитирую здесь несколько отрывков из его статьи, потому что лучше автора об этом не скажешь):

“…не в социальных мотивах социальная роль этого фильма. В чем она, сами авторы фильма до конца еще знать, конечно, не могли, но они знали, чего от них ждут “заказчики”. А ждали от них (и этого не скрывали) не классовости, а развлекательности: смеха, музыки и трогательных чувств… Конечно, можно было задуматься, почему вдруг именно теперь, в 1933-1934-х годах, случилось это возвращение к здравому смыслу. Кто-то тогда и даже загодя очень заботился о легком смехе, - Сталин еще в 1929 году в письме к Горькому писал о нужности комедии... А с тех пор потребность в ней стала еще актуальней”.

“Конечно, подлинной роли этого фильма его создатели тогда до конца понимать не могли. Поскольку до конца, как и многие другие, не понимали, что только что произошло у них на глазах... Тем более теперь это оборачивалось “достижениями”. Трупы с улиц южных городов уже убрали, и они не мозолили глаза уцелевшим, позволяли себя позабыть... В магазинах стали продавать кой-какую еду и хлеб. Конечно, это было пустяками по сравнению с 1928 годом, а тем более с 1913-м, но ведь не по сравнению с годом 1933-м. Это впечатляло. Короче, миновала угроза голодной смерти, а точкой отсчета теперь была она... Еще не было объявлено, что “жить стало лучше, жить стало веселей!”, но к тому вели. Оно ведь и впрямь стало “веселей” - по сравнению с тем, что натворили сами воскликнувшие. А поскольку страна оставалась в их руках, могут опять натворить. Но что сравнится с возвращенной возможностью продолжать жизнь? И со страхом ее опять утратить, - ведь все видели, как она дешево стоит. Такие добродетели, как память и сознание, были тогда чертами тяжелыми, занудными и нереспектабельными. Раз уж выжили - не надо портить людям настроение. Ведь жить можно”.

“…словом “диктатура” реальность сталинщины определить нельзя. Диктатуры случаются, но все они - другое. Надвигалось нечто такое, чего без немалых специальных усилий ни понять, ни представить себе невозможно. Ни потомкам, ни даже современникам [курсив мой – Н.В.]. Ибо тот, кто ее формировал, принимал специальные меры, чтобы его не понимали. Не множество его секретных операций (это само собой, но это было и раньше), а саму суть его системы”.

“…сам по себе этот фильм почти невинен. Не какая-нибудь пырьевская “Богатая невеста”, максимум через пять лет после “голодомора” повествующая о богатой и счастливой жизни украинской деревни. Тут ведь и лжи особой нет - просто шутка, нормальный шуточный фильм для нормально живущих трудовых людей. Вот в этом и был порок фильма - в адресате. Не было такого адресата, но ему хотелось быть. И, обращаясь к нему, фильм его формировал. И обманывал.

Зрители хохотали, и смех этот был гораздо более значителен, чем им самим казалось. Еще недавно грузовики ездили по городу, подбирали и укладывали штабелями трупы (как дрова, только с брезентом - слой трупов, потом брезент и опять). Над трупами жужжали большие, какие-то зеленые мухи. Жизни вроде не было никакой. А теперь оказалось - есть! Правда, вот умершие... Но они уже умерли, их нет, а нам надо жить по-человечески... Вот и живем - смеемся, как люди... Я считаю, что до сих пор мы не оправились от того смеха.

А в ответ я слышу:

- Да вы что? Людям забыться хотелось, и фильм им в этом, спасибо ему, помогал...

Да, спасибо. Помогал... Забывались. И только, наверно, легкий, неосознанный страх оставлял в каждой душе: вдруг что-то такое и со мной случится, ведь и меня так же забросят в кузов и забудут, А потом предадутся такому же культурному отдыху со смехом. И строительству счастья. Страшно попасть в категорию тех, кого не жалко... Что ж, Сталину и это было на пользу, - большой был спец по массовой психологии и хорошо, говорят, понимал место искусства в жизни”.

К этой намеренно обширной цитате трудно что-нибудь добавить: вся механика возникновения тех давнишних радостных чувств представлена здесь предельно ясно и открытым текстом. Единственное, что еще остается дополнительно обсудить, это минорный компонент психологического механизма, превращающего всенародное горе во всенародную радость. Автор статьи о нем не распространяется, он только указал на него своей фразой: “Страшно попасть в категорию тех, кого не жалко...”, но его значение несомненно и может пролить некоторый свет на другие аналогичные феномены.

Первая причина для радости проста и очевидна – мы выжили, хотя и были на волосок от гибели. Власть перестала морить нас голодом, и наши шансы на жизнь резко возросли. Само появление фильма “Веселые ребята” – знак, данный нам свыше, что там, “наверху” опомнились и приняли решение не доводить истребление народа до логического конца. Смерть, стоявшая непосредственно перед тобой, твоими близкими, откладывается на неопределенный срок. Мы будем жить. И это известие - вполне достаточный повод для бурной радости. Каждый просмотр этого нехитрого, скроенного по голливудским образцам фильма нес его зрителям весть колоссальной важности – для них фильм стал истинным “евангелием”. Они сами могли этого не осознавать и считать свое посещение кинотеатра просто “культурным развлечением”, но организм не обманешь: при первых звуках “Легко на сердце…” зрительскую душу охватывали восторг и ликование. Недаром Утесов и Орлова в одночасье стали национальными героями и до сих пор числятся среди любимцев публики – это проявление “памяти народа”. Никто уже не понимает, за что их так любили, но остатки этой любви дожили до наших дней – и дело здесь не в эстетических вкусах прошедшей эпохи, а в том, что они по замыслу главного режиссера (речь отнюдь не о Г.Александрове) сыграли роль ангелов, принесших народу благую весть. Мы видим сегодня на экране совсем не то, что первые зрители этого фильма.

Но у той же радости есть и другой – менее заметный – источник. Если первый коренится в том страхе, который остался в прошлом, то второй – в страхе перед будущим. Чтобы понять это, нужно во фразе “Мы можем петь и смеяться, как дети…” сделать акцент на слове “мы”. “Мы” – это те, кто поет и смеется, “мы” не горюем и не плачем, пусть плачут “другие” – неудачники, из категории “тех, кого не жалко”. “Мы” – те, кто выбрал жизнь, кто оптимистично смотрит в будущее, “нам” обещано, что оно будет за нами. Есть “другие” – им ничего не обещано, они скорее всего обречены. Но это нас не касается. Оставим их хоронить своих мертвецов. У нас иная судьба. Черта между “нами” и “другими” проведена резко и отчетливо: по одну ее сторону те, кто радуется, по другую – те, кто горюет. Потому приходится делать жесткий выбор: либо радость и жизнь, либо страдание и смерть¹⁵.

Такая постановка вопроса – безусловно, не осознаваемая субъектом и никак не артикулируемая, разве что в каких-то оговорках “по Фрейду” - делает саму эмоцию “радость” не просто желательной и приятной, но, можно сказать, принудительной и неизбежной, так как она оказывается совершенно необходимой для жизни в условиях советской действительности, это приводит к дополнительному взрыву массовой буйной радости (так, что хмурое лицо прямо указывает на явного врага, на кого-то из “тех”, оставшихся за чертой) и долго продолжает питать свойственный нашему народу оптимизм и презрение ко всякого рода маловерам, хлюпикам и нытикам. “Их” путь – в могилу, и “нам” с ними не по пути.

Покончив с “радостью”, мы могли бы перейти и к другим свойственным человеку чувствам и чертам характера. У Фазиля Искандера есть, например, такая формула: “Удаль – это паника, бегущая вперед”¹⁶. Можно было бы развить эту мысль и показать, как страх превращается в “удаль”. Или подобрать исторические и литературные примеры превращения страха в “ярость благородную”, или в “нежность”, или в “зависть”, или еще во что-нибудь. Но в рамках данной статьи это вряд ли целесообразно – она и так получилась излишне пространной. Достаточно того, что доказана, как мне кажется, возможность таких “превращений”, и следовательно, анализируя массовые настроения и чувства, мы должны считаться с тем, что их динамика и внешние проявления будут отражать не собственную природу этих видимых с поверхности чувств, а природу подлинного исходного аффекта – страха.

Завершая изложение данной темы, которая имеет множество не затронутых мною ответвлений и разнообразных продолжений и приложений, я хочу обратить внимание читателя на некоторые лежащие на поверхности выводы, естественно вытекающие из предложенной гипотезы.

Первый вывод чисто практического свойства. Если мы имеем дело с каким-то беспокоящим нас массовым движением (по типу антисемитизма) и предполагаем, что психологическим мотивом, лежащим в его основе, является страх в его превращенных формах, бессмысленно вести борьбу с этим движением, объясняя всем и каждому, насколько оно опасно, ужасно и как плохо нам всем придется, когда участников этого движения станет еще больше. Такая “контрпропаганда”, подчеркивающая серьезность угрозы и поднимающая на борьбу с опаснейшим врагом, приводит к прямо противоположным результатам: увеличивает количество испугавшихся и, соответственно, число активных сторонников этого движения, а также подогревает их экстремизм, поскольку каждый неофит движения стремится показать себя не меньшим зверем и отморозком, чем те, о “подвигах” которых с ужасом сообщают средства массовой информации. Поскольку реакцию “людей доброй воли” на проявления человеконенавистнической идеологии нетрудно предугадать, те специалисты, которые планируют соответствующую “кампанию”, заранее отводят роль главного агитатора и “загонщика” либеральной прессе и всем тем прекраснодушным, но, к сожалению, не понимающим смысла происходящего людям, которые в такой ситуации “не могут молчать” и начинают “бить в набат”, призывая общественность к бескомпромиссной борьбе. Подобное “разделение труда” очень удобно для “специалистов”: основную работу по массовой рекрутации новых членов движения за счет нагнетания всеобщего страха выполняют не наемные агитаторы, а те, кто искренне озабочен судьбой общества и к тому же способен ярко и талантливо описать надвигающуюся угрозу – им массы поверят и не на шутку испугаются. Появляется возможность существенно сэкономить (в свою пользу) отпущенные “казной” средства и одновременно поставить на свою службу самую бойкую и эффективно работающую часть пишущей братии.

Понимая описанную выше механику раскручивания спирали страха, мы можем сказать, что продуктивным способом борьбы с подобного рода движениями должны быть пропагандистские акции прямо противоположного толка. Стремясь противостоять разгулу преступности, надо не столько расписывать зверства хулиганов, грабителей, маньяков и прочих пугающих обывателя субъектов, подчеркивая их безнаказанность и неэффективность работы милиции, сколько обращать внимание населения на те примеры, которые свидетельствуют о способности простых честных людей найти управу на терроризирующих их бандитов, и чаще публиковать не информацию о грабежах и разбоях, а “сообщения из зала суда”, которые восстанавливают в людях веру в справедливость и уверенность в своих силах. А иначе получается, что “борцы с криминальным беспределом” сами внушают людям чувство полной беззащитности перед миром преступников, который, если верить телевизору, захватил все сферы нашей жизни – от скамеечки во дворе до кремлевских палат, - пронизал своими людьми все властные и силовые структуры и не оставил нам никакого другого выхода, кроме как трястись от страха и ждать своего неизбежного печального конца. Когда в начале каждого очередного призыва в ряды российской армии читаешь жуткие очерки о “дедовщине” и атмосфере всеобщего “беспредела”, царящей в воинских частях, трудно отделаться от мысли, что эти статьи прямо заказываются лицами, заинтересованными в том, чтобы росло число запуганных родителей призывников и, соответственно, уровень предложения и размеры взяток работникам военкоматов и другим лицам, от чьих решений зависит судьба конкретного призывника. Молодых людей и подростков, выбирающих свой жизненный путь, такая “пропаганда страха”, много лет подряд взахлеб рассказывающая о “разборках”, “стрелках”, “зачистках”, “людоедах” и “оборотнях в погонах”, подталкивает к выводу, что единственный способ защитить себя – это самому пополнить ряды преступников (в форме или без нее)¹⁷. Здравый смысл народа – того же самого народа, который как бы ничего не понимает и послушно шарахается то туда, то сюда, – чувствует опасность этой эскалации запугивания, что выражается в массовых негативных высказываниях по поводу нагнетания “чернухи” и “очернительства” в средствах массовой информации. Как ни наивны и логически беспомощны такие высказывания – их легко отбросить как позицию человека, прячущего голову под подушку, чтобы не видеть стоящих перед ним проблем, - все же в них есть несомненное рациональное зерно: чтобы разорвать порочный круг производства “страшного” из вызываемого им страха, надо ориентироваться не столько на актуальное – действительно, страшное – положение, сколько на тот желаемый и гораздо менее страшный результат, к которому мы придем, если перестанем так бояться.

Второй вывод, в основном обращенный к исследователям современного общества и историкам, изучающим роль массовых движений и настроений масс в исторических судьбах народов и государств, заключается в признании первостепенного значения страха как массовой эмоции, и различных сознательных и неосознанных “технологий запугивания” в жизни и структуре общества и его социальных институций. Сегодня все сферы нашей жизни и деятельности пронизаны страхом, как в его чистом исходном виде, так и в виде его превращенных форм. Страх, разумеется, играл роль важного регулятора общественной жизни с самых ранних этапов становления человечества. Но, как это не парадоксально, сейчас, когда многие реальные опасности, угрожавшие человеку на протяжении всей его истории, либо практически исчезли, либо существенно уменьшились, общая сумма страхов, терзающих общество, не только не идет на убыль, но и, как это, по крайней мере, кажется на первый взгляд, начинает играть доминирующую роль в наших повседневных реакциях: мы любим со страху, ненавидим со страху, занимаемся спортом со страху, со страху совершаем преступления, выбираем политических лидеров от страха, поем и пляшем, дрожа от страха, выращиваем кабачки, чтобы заглушить страх, для того же читаем Донцову, соблюдаем посты, слушаем “Радио Шансон” и т.д, и т.д. Как ни странно, но жизнь жителя современного Нью-Йорка (или Москвы – это не принципиально) больше определяется страхом, чем жизнь не только нью-йоркца тридцатых годов (когда, что ни говори, потеря работы грозила почти что голодной смертью), но и жителя какой-нибудь непальской деревушки, где люди голодают, страдают от эпидемий, засух, полного безденежья и прочих бед, мрут от всего этого, по нашим понятиям, как мухи и все же остаются способными сохранять ясность разума и адекватность чувств – чего о нью-йоркце, москвиче или новосибирце никак не скажешь.

Страх сегодня стал стержнем, на котором держится вся жизнь современного цивилизованного общества. Во-первых, страх занял те многочисленные сферы жизни, в которых ранее регуляторами выступали насущные материальные потребности: необходимость обеспечить себя и семью питанием, элементарной одеждой, теплым жилищем и т.п. Сейчас достижение уровня, на котором обеспечивается удовлетворение простейших физиологических нужд, происходит как бы само собой и гарантируется обществом, поэтому, чтобы люди продолжали трудиться, служить в армии, соблюдать общественную субординацию, участвовать в социальной конкуренции, необходимы какие-то дополнительные мотивы поведения и главным из них становятся различные формы страха. Во-вторых, сама форма жизни в современном обществе делает каждого абсолютно зависимым от государственных структур и общественных институтов, ни одной своей проблемы человек не может решить самостоятельно, не обращаясь к многочисленным и сложным многоуровневым организациям, на функционирование которых он не может никак прямо повлиять: если в кране нет воды, он не может принести ее ведром из реки или выкопать во дворе колодец – он будет страдать от жажды до тех пор, пока кто-то, а точнее, масса каких-то неведомых ему людей, не сделают нечто, опять же ему неведомое, и не подадут ему в дом воду. (Поневоле у него зарождается мысль, что он находится в полной власти у каких-то всемогущих и решающих его судьбу “жидов”). У сегодняшнего человека есть все, о чем не могли и мечтать его предки, но в отличие от них, контролировавших большую часть имеющихся у них ресурсов, он все блага жизни получает от множества людей, которых он знать не знает и которые вовсе не заинтересованы прямо в его благополучии. В “норме” обыватель уютно качается в паутине общественных взаимосвязей под неусыпным контролем государства, как в гамаке; все приходит само собой – достаточно протянуть руку, не надо ни о чем беспокоиться кроме того крохотного участка, на котором ты зарабатываешь свою зарплату – все остальное сделают другие. Но при любом сбое в функционировании этой системы общественного благоустройства человек оказывается совершенно беспомощным, он ничего не может наладить своими руками, он чувствует себя как инвалид, который должен будет умереть от жажды, если ему не подадут стакан воды. Любая авария, массовая забастовка, любое общественное потрясение, приводящее к нарушениям деятельности управленческих, финансовых, производственных или транспортных структур, демонстрируют обывателю (каким бы он социальным статусом не обладал), что он не стоит на собственных ногах, а подвешен на головокружительной высоте в сети условных общественных связей, стоит только одной из них порваться, и наступит полный крах его жизни – сам он себя не сможет защитить и нельзя надеяться на чью-то личную помощь и защиту. Он одинок в толпе таких же, как он сам, беспомощных одиночек – те, кто регулирует деятельность систем жизнеобеспечения, обладают полной властью над жизнью и смертью каждого из рядовых потребителей. Естественно, такое положение современного человека делает его легко подверженным различного рода страхам, каждый раз граничащим с паникой. И, наконец, в-третьих, современные управленческие структуры научились широко использовать страхи для регуляции потребных им телодвижений общества. Уроки Ленина, Сталина, Гитлера, Мао Цзэ-дуна, Пол Пота и прочих “священных монстров” ХХ века (как назвал их наш талантливый и перепуганный до смерти еще в детстве поэт) не пропали даром, сегодня их “технологиями страха” пользуются на всех широтах и при всех вариантах общественного строя – и в Северной Корее, и в Южной Каролине. Политики используют страх, чтобы добиться желательного волеизъявления масс на выборах, генералы, добиваясь финансирования, запугивают население внешней угрозой и происками внутренних супостатов, для чего нацеливают ракеты на соседние страны и выделяют какой-то процент своих доходов на спонсорскую помощь террористическим группировкам, врачи с утра до вечера долдонят о здоровом образе жизни и профилактике, то есть запугивают нас будущими болезнями, фабриканты шампуней не дают забыть о зловещем призраке перхоти, пивовары успешно внушают мысль, что человек, не пьющий “Клинское”, вряд ли сможет заинтересовать сколько-нибудь симпатичную девушку и что такой “лузер” обречен зачахнуть в одиночестве, покинутый всеми друзьями и близкими, ну, и т.д. Взгляните на торговую и политическую рекламу, эту визитную карточку современной цивилизации – почти вся она прямо или косвенно строится на запугивании своего потенциального адресата. Страх как универсальный регулятор массовых реакций далеко оттеснил на задний план своего предшественника – деньги, служившие эквивалентом материальных и трудовых ресурсов. Сами-то деньги нужны сегодня в основном для того, чтобы угрожать бедным их отсутствием, а богатым – невозможностью их сохранить на длительное время. Еще раз повторю: мы живем в “цивилизации страха” и должны учитывать его разнообразные формы, в том числе и превращенные, при всякой попытке исследовать и понять любые массовые феномены в окружающей нас жизни.

Третий вывод имеет более ограниченный характер и вытекает из предыдущего. В науке об обществе уже более ста лет существует направление, которое чаще всего обозначается как “психология толп”. Основы этого научного направления, обычно рассматриваемого как раздел социологии или социальной психологии, были заложены в конце XIX – начале ХХ веков в работах Ле Бона, Сигеле, Тарда и других менее известных исследователей. Феномен, привлекший их внимание и послуживший исходным пунктом для их размышлений, действительно, чрезвычайно ярок, парадоксален, поражает воображение наблюдателя и настоятельно требует какого-то разумного объяснения. Речь идет о том, что любое случайное скопление людей – “толпа”, - действуя как целое, обнаруживает свойства, не присущие в обычных обстоятельствах никому (или почти никому) из тех индивидуумов, из которых состоит данная толпа. Мысли и чувства людей, попавших в толпу, унифицируются; всех охватывает единый дух, не имеющий ничего общего с индивидуальными характерами тех, кто захвачен порывами, овладевающими толпой и превращающими ее в целостный сверхорганизм. “Душа толпы” вовсе не представляет собой среднего арифметического из привычек, склонностей и моральных принципов тех индивидов, которые ее образовали, - напротив, именно толпа навязывает людям, захваченным ею, те представления и мотивы поведения, которые генерируются толпой как целым и которые были совершенно чужды индивидуумам до того, как они стали частичками толпы. Собравшись вместе, самые обыкновенные обыватели – боязливые, законопослушные, терпеливо тянущие свою лямку и не помышляющие ни о каких эксцессах – преображаются на глазах, звереют и превращаются в отчаянных, дерзких, не устрашаемых никакими последствиями и забывающих обо всех моральных запретах варваров. В них просыпаются эмоции и страсти, о существовании которых они и не подозревали, сидя у себя дома. В таком состоянии, будучи частью толпы, люди оказываются способными на экстраординарные поступки: от проявлений свирепой кровожадности и жестокости до массовой жертвенности и беззаветного героизма. Но все это – только в толпе. Покинув ее, люди вновь обретают свой привычный облик, и их поведение снова возвращается в обычное русло – они сами не понимают, что это такое случилось с ними накануне и как они могли испытывать пережитые ими чувства. Толпа до крайности легковерна, мотивы ее действий иррациональны и темны, а реакции непредсказуемы для стороннего наблюдателя, она импульсивна, склонна к взрывам полярных гиперболизированных эмоций, ее настроения и порывы крайне неустойчивы и легко переходят в свою противоположность – в целом, она производит впечатление сборища буйных сумасшедших, ослепленных своими маниакальными видениями и не считающихся с окружающей реальностью. В то же время мы знаем, что эти беснующиеся на наших глазах человекообразные существа мало чем отличаются от всех прочих нормальных людей, включая и нас с вами.

Творцы психологии толп и их многочисленные последователи утверждают (и не без оснований), что проявления массовых психозов такого рода, охватывающих иногда миллионы и десятки миллионов людей, стали характерной чертой двадцатого века и что сила создателей тоталитарных режимов в немалой степени заключалась в том, что они умели целенаправленно приводить массы в такое состояние, используя затем в своих целях эмоции, разбуженные в глубинах подсознания индивидов, и чрезвычайную податливость людских масс к внушению¹⁸. Если это верно, то, тем самым, интересная научная задача, сформулированная кабинетными учеными, приобретает исключительную практическую значимость – от возможности ее разрешения зависит, не побоимся этого слова, судьба современного человечества. Век “восстания масс” настоятельно требует создания адекватной теории, объясняющей загадочное и устрашающее поведение этих самых “масс”, частью которых являемся, не надо этого забывать, и я, и вы. Но вот как раз с этим дело обстоит гораздо хуже – адекватной теории наука, называемая “психологией толп” (она же – “психология масс”), не имеет. Те попытки создать некую объяснительную схему, которые предпринимались классиками этой науки, производят довольно жалкое впечатление, поскольку в основе их лежит стремление разъяснить непонятные парадоксальные феномены их сведением к еще более туманным, темным и недоступным прямому наблюдению факторам. Более чем столетняя история развития этого научного направления также не привела к появлению каких-то новых плодотворных идей и теоретических конструкций, хотя ХХ век и предоставил в распоряжение “толпопсихологов” такое количество разнообразных фактов, о котором Ле Бон, оперировавший в основном хрониками французской революции и летописными свидетельствами времен крестовых походов, не мог и мечтать. “Объяснение” гипнотической зачарованности масс гипнотизерским талантом лидера – это не более чем тавтология и замена одного парадокса другим: как это так получается, что Гитлер, в ситуации “один на один” не способный загипнотизировать даже соседскую горничную, на митинге оказывается способным первой же своей фразой привести толпу в экстаз и овладеть чувствами не только сотен домохозяек и их служанок, но и седовласых профессоров психологии, и заматеревших в грехе громил из какого-нибудь “Стального шлема”?

Мне кажется, что привлечение в этот весьма запутанный раздел социальной психологии представления о подсознательном страхе, который ощущает каждый “человеческий атом” перед грозной и непредсказуемой массой людей и который легко “превращается” в самые разнообразные эмоции, может быть удачной и плодотворной исходной идеей, способной при дальнейшем ее развитии и конкретизации вывести из теоретического тупика эту увлекательную область исследований человеческого духа. Аналогии, существующие между теми картинами из жизни масс, которые нам предлагает “психология толп”, и теми феноменами, которые обсуждались в этой статье, столь очевидны и лежат на поверхности, что было бы излишним наглядно демонстрировать их читателю.

Можно даже предположить, я думаю, что сегодня созрели условия для создания специальной “науки о страхе” - какой-нибудь “темирологии” (или даже лучше - “трепидологии”, что звучит более понятно для русского уха, ассоциируясь со “страхом и трепетом”), которая объединила бы в своем русле изучение разнообразных форм массовых проявлений страха в нашей жизни.

13. "Я сидел с одним старым анархистом - Ураловым. Он мне говорил: "Не могу понять, почему меня арестовали". "Может, вы что-нибудь говорили?" - "Нет. Я был осторожен. А те, кому я говорил, не могли меня выдать". Сказал - как отсек. Он и следователю на допросах говорил: "По-моему, вы не можете простить мне то, что я сражался за советскую власть". Следователь не знал, что и ответить. Он и сам не знал, за что арестовали старика". (Елисеев Н. Свирепый либерал. Интервью с Наумом Коржавиным. // http://www.expert.ru/sever/current/skult.shtml)

14. Коржавин Н. О том, как веселились ребята в 1934 году, или Как иногда облегчает жизнь высокий эстетический принцип: "Важно не "что?", а "как?". // Вопросы литературы, 1995, № 6

15. Ср.: "В кампанию по нагнетанию ненависти включились все средства, формы и жанры массового воздействия. Все - кроме песни. Ей выпала иная миссия. Песня приняла участие в другой кампании, которая велась параллельно и была направлена, с точки зрения психологического эффекта, в прямо противоположную сторону. Если первая тянула психику вниз, в темную бездну, то вторая толкала ее вверх, к свету. Одна порождала ощущение беззащитности, подозрительности и страха, другая провоцировала атмосферу побед и свершений, молодости и прогресса". (Фрумкин В. Легкая кавалерия большевизма. // Вестник, 2004, № 5 - 6. - http://www.vestnik.com/issues/2004)

16. Искандер Ф. Стоянка человека. // Искандер Ф. Стоянка человека. Повести и рассказы. М.: Правда, 1991, с. 224

17. Исходя из такого понимания, надежды на подрастающих молодых - вот, дескать, вырастет "первое непоротое поколение" и тогда-то в обществе воцарится новый свободный дух; нужно сорок лет блуждания в пустыне, чтобы общество избавилось от своих рабских привычек и перестало бояться всякого придорожного куста, - эти надежды совершенно иллюзорны. На самом деле дети, родившиеся в 1986 году и пошедшие в школу уже в "свободной России", запуганы гораздо больше, чем их папы и мамы, родившиеся в 1960, а, может быть, и больше, чем прадедушки с прабабушками, родившимися в 1910 году. Эти дети прожили всю свою жизнь в атмосфере неуверенности и страха, пропитывающей всю нашу "постперестроечную" жизнь, и потому склонны к двоемыслию даже больше, чем мы, воспитанные в советскую, но уже в относительно вегетарианскую, по нашим отечественным меркам, эпоху.

18. При этом указывается, что и Муссолини, и Сталин, и Гитлер имели в своих библиотеках книги Г. Ле Бона и, вероятно, специально изучали психологию толп, сознательно пользуясь сведениями, почерпнутыми из научных трудов, для совершенствования своих методов воздействия на массы.