(Глава из книги “Занимательная политология”)

Культура есть организованное разумом насилие
над зоологическими инстинктами людей.
Максим Горький

Аристотель называл человека социальным животным. Не исключено, что это определение пришло великому мыслителю древности в голову, когда он прорабатывал первые аналитические подходы к созданию политологии как науки. Так или иначе, но многие явления, изучаемые политологией, имеют (пусть и относительные) аналогии в социобиологическом мире. Мы видим в сообществах животных феномены доминирования/подчинения, весьма напоминающие по своему стилю отношения, складывающиеся в мире политики.

Начиная с простейших организмов, мир животных дает нам массу ярких и поучительных примеров действия древнего механизма распознавания “своих и чужих” - механизма, который в мире людей обусловливает и возникновение, и гашение конфликтов племен, наций, рас.

Между прочим, в сфере конфликтологии нам много чему нужно поучиться у природы. Например, муравьи предотвращают взаимную агрессию между соседними муравейниками, создавая буферные зоны контакта в виде малых пограничных гнезд, обеспечивающих интенсивный обмен личинками и взрослыми особями между муравейниками. Сейчас подобная стратегия взята на вооружение миротворцами при локализации межгосударственных и межэтнических конфликтов.

К числу механизмов, снижающих частоту агрессии внутри группы животных, относятся и некоторые внешние признаки, позволяющие потенциальному сопернику реалистично оценить наиболее вероятный исход возможного поединка (величина рогов у оленей и лосей, размер гребня у петухов и т.д.) Такие “метки статуса” в большинстве случаев переводят наметившееся боестолкновение в виртуальный бой, в игровую имитацию бескомпромиссного сражения. А выплеск энергии в игре всегда снижает напряженность реальных отношений между соперниками.

Интересно отметить, что чем более мощным оружием нанесения повреждений противнику обладает животное, тем менее жестоко оно ведет в схватке с сородичем. Этолог К.Лоренц пишет по этому поводу о разительном отличии между исходом боестолкновения волков (хищников, символизирующих в нашем представлении агрессивность) и голубей (птиц, символизирующих мир).

Когда более слабый волк понимает, что ему не выиграть битву, то он прекращает ее самым парадоксальным образом – отводит в сторону голову и подставляет разъяренному противнику … незащищенную шею. В этой ситуации, имея все возможности реально распороть одним ударом клыка яремную вену аутсайдера, более сильный волк переходит от агрессии к демонстрации агрессии. Он рычит, лязгает зубами около шеи противника, “мысленно” рвет обидчика на части – но при этом не касается его реально! Словом, соблюдает принцип: “Лежачего не бьют”. Этот эффект у этологов называется внутренним ингибированием, т.е. поведенческим барьером, препятствующим бесконтрольному применению животным имеющихся у него средств нападения.

А вот исход серьезного поединка между голубями совсем иной – слабого методично и последовательно заклевывают насмерть. Здесь уже энергия агрессии не переходит в энергию замещающих ритуалов.

В отличие от волка, человек не наделен от природы ни мощными клыками, ни крепкими ногтями. Поэтому у него слабее, чем у большинства крупных хищников, выражено и внутреннее торможение в ситуациях насилия в отношении себе подобных. Кстати, по наблюдениям автора, этот эффект особенно нагляден в среде представителей самых гуманитарных профессий. Выяснение зашедших за грань нелицеприятных отношений среди учителей и врачей, пожалуй, в среднем проходит в более жестоких и бескомпромиссных формах, чем у военных и милиционеров.

Как пометил еще Чарльз Дарвин, борьба, в которой особям одного вида приходится конкурировать за одинаковые ресурсы, проистекает гораздо жестче, чем борьба между видами. Успех волков в добыче пищи на одной и той же территории с лисами означает тактическую неудачу лис, но не приводит к их вытеснению. А вот если на местах обитания черных крыс заводится более крупная и агрессивная серая крыса, то черные крысы вынуждены мигрировать, чтобы выжить. Такие же бескомпромиссные схватки происходят при столкновении близкородственных видов ос, термитов, тараканов,

Своеобразны природные механизмы, связанные не только с агрессией, но и со сменой субъекта властного влияния. К примеру, у японских макак наблюдается некоторый прототип наследственной аристократии: детеныши самок высокого ранга проводят много времени в общении со статусными самцами, и когда они подрастают, то им гораздо легче по сравнению со своими сверстниками занять высокое положение в иерархии популяции.

У обезьян, живущих крупными стаями, вырабатываются своеобразные механизмы передачи власти со сменой поколений. У гамадрилов популяция возглавляется крайне деспотичным самцом, обычно не допускающим для своих самок никакой свободы выбора полового партнера. Он жестко гоняет в хвост и в гриву всех более физически или морально слабых конкурентов, и поэтому остальные самцы вынуждены жить отдельно. Но когда этот деспот из-за приближения старости чувствует кризис управления своим гаремом, то он допускает в стаю молодого “прихлебателя”, который помогает теряющему силы патриарху сохранять на какое-то время остатки влияния.

Прервем на минуту наше повествование о мире приматов и рассмотрим пример из жизни других животных, весьма близких нам – если не по духу, то по многим физиологическим параметрам внутренних органов (на них даже часто проводят испытания новых предназначенных людям лекарств).

Как-то этологи решили поставить опыт на тему: “Напиться как свинья”. Выступить самим в качестве испытуемых у ученых не хватило научного мужества, поэтому к эксперименту было привлечено стадо свиней.

Нужно сказать, что свиньи – животные не только умные, но и чрезвычайно восприимчивые к вопросам субординации. В стаде всегда есть лидер – “альфа-свинья”, которая ко всем остальных членам сообщества относится как к своим подчиненным. Есть “бета-свинья”, которая гоняет в хвост и в гриву всех, кроме “альфы”. Есть “гамма-свинья”, которая настоятельно требует к себе уважения от всех, кроме “альфы” и “беты”. И так далее по иерархической лестнице. Разумеется, всегда находится аутсайдер или “мальчик для битья” – так называемая “омега-свинья”, которую все остальные с удовольствием унижают.

Ученые выставили стаду изрядно забродившее свекольное пойло (причем в таком количестве, чтобы алкоголя на всех не хватило). Была устроена ситуация дефицита доступа: в каждый момент времени пить пойло могла только одна свинья из стада. Количество выпитой браги, разумеется, распределилось в соответствии со статусом выпивох.

Больше всего (т.е. до отвала) досталось сильному “альфе”, подошедшему к бадье первому и нахрюкавшегося почти до полной потери свинячьего самосознания. Когда альфа окосел, его место занял “бета”, потом “гамма” и т.д. Каждому последующему доставалось все меньшая доза алкоголя. Когда брага закончилась, “Омега” был не только трезвым как стеклышко, но и самым адекватным в стаде. Т.е. временно самым сильным. Так сказать, “лидером на час” (пока остальные не протрезвеют). Вот тут-то он и разошелся, припомнив своим сородичам былые унижения…

Когда “альфа” выпал в осадок, он потерял возможность утверждать свой статус, и его радостно начали унижать все остальные члены стада, еще не припавшие к живительному источнику. Потом настала их очередь поупражняться в издевательствах над налакавшимся браги “бетой”. Процесс пошел вовсю, и выпитое зеркально перевернуло иерархию стада: аутсайдер оказался в положении самого сильного, а недавний лидер – самым унижаемым в сообществе.

Такой результат для этологов, в общем-то, был предсказуемым. Неожиданности, чреватые научным открытием, начались, когда этот эксперимент повторили для стада несколько дней подряд. Поведение свиней изменилось по сравнению с первым разом. Ведь каждая из них имела теперь не только возможность приобщиться к алкоголю, но и соответствующий жизненный опыт - память о том, что происходило с ними, после того как они лакали брагу.

Так вот: “альфа” к забродившему пойлу больше вообще не подошел. Он слишком хорошо помнил о том, какие унижения вслед за этим последовали, и предпочел сохранение своего социального статуса сомнительным удовольствиям. Почти столь же убежденным трезвенником стал и “бета”. В результате доступ к браге свиней с низким репутационным рейтингом расширился, и они стали опускаться в глазах стада еще ниже. А “омега” быстро заработал цирроз печени и откинул копыта на зеленую травку. Такая вот грустная, но поучительная история…

Вернемся, однако, к стадным обезьянам. Взаимоотношения любых двух членов стаи находятся под постоянным наблюдением всех остальных. В стае складывается даже некоторое подобие “общественного мнения”. Например, бабуины стремятся помогать именно тем своим сотоварищам, которые помогали им ранее. А неэквивалентные отношения между обезьянами с равным статусом в стаде быстро регулируются со стороны остальных членов стаи. Например, если особь А помогла особи Б, а Б в аналогичной ситуации не хочет помочь А, то вся стая дисциплинированно под чутким руководством доминирующего вожака отказывается общаться с “мошенником” Б и игнорирует его просьбы о сотрудничестве.

В стаде макак можно наблюдать и сотрудничество с вожаком в деле наказания провинившихся. Как только доминант начинает “воспитывать” кого-нибудь из нижестоящих особей, слабые обезьяны норовят воспользоваться возможностью безнаказанно унизить тех, кто обычно находится выше их по иерархии. Особенно рады этому шансу хоть на минуту почувствовать себя “почти вожаком” … безнадежные аутсайдеры стада, которым в другое время просто не на кого выплеснуть накопившуюся энергию недовольства. И вожак знает, что в наведении порядка на среднем уровне иерархии он может рассчитывать на поддержку своей лидерской позиции со стороны “подонков”.

Отметим, что для стай низших приматов характерны жесткие иерархии во главе с постоянно доминирующим вожаком. Он, как правило, демонстрирует особую выпрямленную позу с поднятым хвостом. У него одного право патрулировать территорию группы. Он имеет преимущественный доступ к пище, самкам, укрытиям. Время от времени он не только стучит себя в грудь и скалит зубы, но и вызывает нижестоящих самцов “на ковер”, заставляя их принять унизительную позу подчинения.

Если присмотреться к кулуарной жизни российских политиков, то большинство лидеров по стилю управления своей партией не слишком далеко ушли от вожака стада павианов.

Нетоталитарные отношения у макак, бабуинов, павианов, гамадрилов можно наблюдать в основном в молодежных клубах обитающих рядом со стаей неоперившихся самцов. Кстати, в этой среде популярны идеи диссидентства, реализуемые в форме внешне немотивированных и носящих 100%-но демонстрационный характер атак на тирана ради повышения своего неформального статуса в демократических кругах обезьяньей “антиэлиты”.

Хорошо бегающий юный нахал с криком “Эй ты, дурак!” имитирует покушение на позиции лидера, который даже при самом большом озлоблении все равно не может далеко преследовать обидчика – ведь оставшиеся хотя бы на несколько минут без присмотра самки с удовольствием могут стать объектом прагматично-тенденциозных и далеких от высокой идеологии поползновений единомышленников диссидента. (Кстати, подобная “противоправная” активность, направленная на завоевание социального статуса как специфического ресурса в своей “внесистемной” среде, встречается не только у обезьян, но и у людей).

Лидерство в стае высших приматов может основываться не на силе, не на числе побед в драках, а на признании важного для стаи жизненного опыта и на способности устанавливать дружеские связи с другими членами группы. Такая система характерна для шимпанзе, которые расположены следовать не за самым сильным, а за тем, кто обладает важной информацией (например, знает, где можно вкусно покушать). Физически развитый, но бестолковый вожак быстро потеряет своих подчиненных, как только они убедятся в неэффективности его управления с точки интересов всего коллектива.

Впрочем, и в стае низших приматов, помимо постоянно навязывающего другим стычки доминанта и третируемых низкостатусных самцов, могут встречаться “авторитеты”. Это особи, которые физически ничуть не слабее вожака, но при этом не стремящиеся к лидерству по общепринятому среди остальных самцов параметру (величине личного гарема). Вкусную пищу они никому не уступят – здесь даже вожак запросто может получить от них по шее. При этом они остаются совершенно равнодушными к тому, что лидер стаи устанавливает себе монопольный доступ к обладанию самками.

При желании можно найти схожесть в политическом поведении людей не только с обезьянами, но с гораздо более примитивными и древними животными. Конрад Лоренц писал о том, что потерявшая управление человеческая толпа, взбудораженная каким-то сильным стимулом напоминает возбужденную, анонимную, безлидерную стаю рыб во время нереста. Примером тому могут служить не только давка на похоронах Сталина и трагедия на Ходынском поле по время раздачи подарков в честь коронации Николая II, но поведение толпы на некоторых митингах с участием харизматических политиков. В общем, животноподобное поведение в политике встречается не так уж и редко. По крайней мере, в ряде случае можно довольно эффективно применять в политологии законы, выведенные для описания жизни популяций представителей фауны.

Тема биологических факторов в формировании властных отношений весьма многоаспектна и еще не вполне отработана. Хотя человеческое поведение в большинстве жизненных ситуаций контролируется прежде всего социокультурными факторами, но в общем-то, перефразировав слова комсомольской песни, можно не без основания сказать: “Есть в политике животное начало – нет в политике животного конца!”