Окончание. Начало в № 415 за 27 февраля 2005г. и № 416 за 06 марта 2005г.

Витяй вздохнул и перевернулся на нелюбимый правый бок.

Вот такие конфетки-бараночки, сухарики-прянички.

Хотя, нет! Инцидент с чудесными бонбоньерками еще не на самый пик голодной эпохи выпал.

Самая отчаянная голодуха на крайнюю осень пришлась.

Когда древесина казарменного крыльца искрилась с восходом солнца алмазной плесенью изморози, а бесдонная белесь небес пылесосно вытягивала из тайных щелей и схоронов остатки напасенного за лето тепла.

Картошку почему-то не подвезли. Неурожай, что ли, выдался? Ну, а гречки почему тогда не было? Хотя гречка всегда в дефиците ходила, вместе с пшенкой и и рисом.

Кормили-поили перловкой и каким-то лиловым клейстером.

А на стройке, однако, заставляли горбатиться от зорьки до зорьки.

И вдруг приползает однажды рота на завтрак – под началом сержанта Бека, потому что офицерский состав, как водится, еще не успел из Омска подъехать – а в столовой веселые армянские повара накладывают всем призывам по полной миске тушеного мяса. Да еще приговаривают:

- За добавкой – милости просим!

Молодняк на мясцо и набросился.

Чавкает, хлюпает, хряпает, зубами срежещет, общим брюхом урчит в клокочущий унисон.

А деды с черпаками враз отодвинули миски, положили рядышком ложки (иные - с прокерненным на овальном днище хлебательного прибора грозным напутствием: “Ищи мясо, сука!”), принюхались к приторно-сладкому до тошноты аромату распаренного мясного рагу и призадумались.

- Ребя, откуда сразу такое мясное счастье на наши головы после стольких дней беспросветной непрухи? – спросил сотоварищей Сашка Мороз. – Может ли такое на свете быть?

- Ясный хер – не может! – закурлыкали сотоварищи за исключением жадно дожирающей остатки рагу молодежи: отдельные салабоны уже за добавкой к раздаточному окошку вприпрыжку бежали.

- Я вижу, бля на хер, только два варианта: либо мясо отравлено, либо, бля на хер, все это – коллективный шизняк на почве просроченного “Поморина”, - хмуро сказал Горыня.

- Может, эпидемия ящура в области? – предположил художник Савченко. – Вот скот и забивают. А?

- Хорошо, если ящур, бля! А если, бля на хер, сибирская язва?!

- Значит, разобраться надо. Так? – подытожил мнение сослуживцев Сашка Мороз.

- Ясный хер – разобраться! – поддержало старика большинство сотоварищей.

- Значит, так. Надо на кухню делегатов послать. Пусть они разберутся. В качестве делегатов с чрезвычайными силовыми полномочиями я предлагаю товарищей Савченко и Миграняна. Савченко у нас – художник. Значит, должен в мясе разбираться. Правильно? Художники с любой натурой на “ты” обязаны быть. Они натюрморты пишут. Ну, а Мушег... Тут уж и говорить нечего... Вечный дембель в законе... Наполеон Карапетович... Сами знаете... Есть еще предложения?

В столовой присутствовал и младший сержант Павел Сидельников – беззлобный, отзывчивый, интеллигентный парнишка - секретарь комсомольской организации роты. Однако Паша Сидельников тихо посапывал в интеллигентскую носовую тряпочку-дудочку и голоса не подавал, потому что знал, что его верховный vox comsomoli в иерархии неформальных ротных авторитетов хронически зашкаливал за “зеро”, уверенно тяготея к отрицательному значению.

- Нет больше никаких предложений! Савченко и Миграняна – делегатами в пищеблок! Пусть разбираются!А мы покурим пока.

И правда – достали тридцать три пачки “Примы”, раздули в столовке дым коромыслом.

Через четверть часа из пищеблока вернулись представители роты.

Рожи кислые и брезгливые.

- А мясо-то тухлое! – сплюнул на пол художник Савченко. – Как дохлая кошка воняет. И с червяками. Шустрые такие. Я хотел одного поймать. Для наглядности. Офицерам нашим показать. Но разве эту пакость изловишь?! Тут специальный пинцет нужен. И поллитровая банка или граненый стакан. Может, в медсанчасть к Михрюне сходить? У него обязательно пинцет должен быть. И колбу какую-нибудь заодно попросить.

- Байцы! Таварищи! Баратья па савковой лапате! В кухне - ванища, как в нашем сартире, да?! Браниносиц “Патемкин”, бля, нам устроили, да?! – засвирепствовал вдруг Мигранян. – Вот суки! Да?! Ревалюцию падинимать нада! А наше началиство – в падвалы кегебе! Пусть, падлюки, гниют!

- Повару-то, хоть, звиздюлин отвесили?

- А что - повар? Причем он здесь? Ему Ключ приказал. Куда ему деваться? - рассудил по-доброму великовозрастный Савченко.

- Добрый ты, Савыч, бля на хер, - вмешался Горюня. – Может, бля на хер, тебе вместо повара гребальник начистить, а?

Коротенький Мигранян вспрыгнул сначала на лавку, а уже с нее – на сбитый из некрашеных досок стол.

Встал среди непочатых мисок, ложек-мясоискателей и хлебных развалов в затверженной императорской позе.

- Слюшай моя каманда! На работу – нэ идем! Забастовка! Висэм сичас в казарму! И па краватям! Хер им работа! Пусть сначала накормят па-человэчески! Маладежь, канчай это гавно кушать! Ви слишали, что я сказал?! Ви что - бидло законченное или как?! Все, на хер, бегом в казарму!

А еще извергнул из разъяренной глотки - для поднятия всеобщего боевитого духа - древний стройбатовский клич:

- Стройке – что?!

- Фуй!!!!! – в унисон откликнулась рота.

- Роте – что?!

- Масло!!!!!

Паша Сидельников только морщился от грохота и табачного дыма и головой сокрушенно покачивал. Его никто ни о чем и не спрашивал.

Но в конце-то концов начальство сначала с него семь хэбух сдирать примется...

В казарме все разом попрыгали по кроватям. Прямо в шапках, бушлатах и сапогах.

И стали присушиваться под одеялами – не гудит ли мотор офицерского “козелка”, который вот-вот должен был подтянуться-нагрянуть из Омска.

На ногах оставалась лишь тройка-пятерка бойцов.

Дневальный, перманентный дежурный по роте Григорий Лерман, художник Савченко (царапал что-то в Ленинской комнате) и дембель в законе Мушег Карапетович Мигранян.

Мигранян расхаживал по центряку, только самую “чутельку” нервничая, и подбадривал якобы спящих sleep-in забастовщиков:

- Вот сичас офицеры придут. Так?! И я им сразу аткравенно скажу. За тухлий мясо пад трибунал пайдете! Будити, суки, гнить в падвалах Лубянки! Нимэдленно личный состав накармить нармальной едой! Так?! Гарантрировать неповторение такой инцидент в будущим! Так?! И только при ниукасинительном саблюдении этих условий рота пайдет на работу!

На дворе заблеял мотор омского “козелка”.

Шебуршание под одеялами прекратилось.

Рота скоропостижно скончалась.

Дневальный вытянулся у тумбочки по стойке “смирняк”, а дежурный по роте застыл в предстартовой позе у дверей умывальника, чтобы сразу броситься с рапортом к первому встречному офицеру.

Первым в казарму вошел старшина Лемешев.

Не успел он и глазом моргнуть, как к нему подлетел Гришка Лерман:

- Товарищ старшина! За время вашего отсутствия никаких чрезвычайных происшествий в роте не призошло. Личный состав роты никаких изменений не претерпел. В строю – девяносто два военных стоителя. Больных – трое. Все трое находятся в медсанчасти. В самовольной отлучке военнослужащих - нет. В состоянии самовольного оставлении части военнослужащих - нет. В настоящее время личный состав роты находится в расположении части, а не на строительной площадке №4, поскольку по причине завоза в столовую тухлого мяса рота позавтракать технически не сумела и в этой связи ожидает от командования дополнительных инструкций и предписаний.

Старшина ошарашенно вскинул брови и крутанул глазами:

- Так. Не понял! Что за бред про тухлое мясо? И вообще – что за чертовщина? Где рота? Не вижу роты!

- Личный состав роты, товарищ старшина, находится на койках под одеялами. Экономит энергию ввиду срыва утреннего приема пищи.

- Та-а-а-ак, - протянул старшина и тут же покинул пределы казармы.

- Ти пачему ему пра забастовка ничего нэ сказал! – закричал на Гришку Мушег.

- Я – дежурный по роте! У меня свои служебные функции! А у тебя, как представителя забастовочного комитета, свои!

- Какого забастовочного камитета? Ты ахерел, что ли, Гриша?

Дверь предбанника приоткрылась, и в проеме образовалась голова командира роты - капитана Степашина.

Лерман и Мигранян молча смотрели на цирковую голову командира.

- Что? На работу идти не хотите?! Байки про тухлое мясо друг другу рассказываете?! Я что – вас мало херачил? Еще хотите?!

- Таварищ капитан! – сказал Мигранян. – Нас хатели пакармить тухлий мясо! Пака нармально не пакормят, ми на работу не пайдем! Забастовка!

- Забастовка?!! – оторопел комроты. – Я... Я... Ну, шакальё!!!

И мгновенно исчез за дверью.

- Я не понял, - сказал Лерман. – Почему они убегают? Разговаривать не хотят? Может, в столовую пошли разбираться?

- Нэ, Гриша, я тут что-то гадское чювствую. Я мислю, что...

В эту секунду дверь казармы прожег огнедышащим вихрем комчасти майор Шулыгин.

Двух с лишним метровый громила с хризоберилловыми очами, в каракулевой, не по званию и не по уставу (в стройбате многое сходит с рук) папахе, надвинутой до отказа на корявые уши, походящие на сандалетные крылья бога Меркурия, в изготовленных на заказ карабасовских сапожищах сорок восьмого размера.

Майор громко бряцал и шаркал подковами, стеклорезно скрипел портупеей и широким ремнем с планшеткой на левом боку, оглушительно двигал и хлопал дворниками-бровями, напоминающими перевернутые усы ревгероя Буденного. На очной ставке с драконом Шулыгиным кинг-конг Кочатрян смотрелся робким, безобидным Пиноккио.

Досадная, однако, стряслась неожиданность для воинов первой роты.

Нелепая, но роковая случайность.

Все полагали, что майор на 16-й точке мертво застрял. Там тогда обнажился самый обвальный аврал. И огнедышащий командир уже месяц из этой дыры не высовывался.

И тут вдруг такое категорическое вторжение.

С Гнилого горя на Крымский бал.

Или наоборот?

Старшина с капитаном мигом напели майору о неслыханном случае, и поэтому действовал он дерзко, хватко и целезаточенно.

К комчасти волчком подкатился Мигранян с заготовленной жгучей речью о тухлых мотивах объявленной забастовки, но майор только щелкнул его вполсилы по авторитетному армянскому носу, и тот ласточкой полетел куда-то в правый отсек казармы, увлекая за собой полотенца и солдатские причиндалы с коек второго яруса.

Лерман нырнул в грот умывальника, а дневальный – в пещеру бытовки.

Огнеглавый дракон-богатырь в обличье майора советской армии выскочил из горловины казармы на стартовую линию центряка и стратегически обозрел раскинувшиеся просторы.

Суконное темно-синее море.

Горбатые задубевшие волны.

Белые чайки вафельных полотенец.

Черные валуны кирзачей.

И ни вздоха, ни шороха, ни урчания в голодных или разобиженных утренним несъедобьем желудках.

- Спите, козлищи-баранищи? – сказочным голосом взревел командир. - А стройка стоит! Стоит архиважный сдаточный комплекс! Без которого задыхается Родина! Родина задыхается! Задыхается Родина! А они, козлищи-баранищи, дрыхнут! Нет! Не дрыхнут! Прикидываются! Притворяются! Симулируют! Потому что слабо им забыться во сне, когда Родина задыхается от дефицита военных объектов, а командир - от гнева и ненависти к приспешникам пятой колонны! А мы-то, наивные, вам подарок решили сделать. Со всех окрестных частей по крохам отборное продовольствие вам собирали. Чтобы подкормить вас перед решающей битвой. А вы вот как нас решили отблагодарить! Спасибо вам, воины дорогие! Спасибо, сыночки родимые! А за вашу отзывчивость и добросердечие, так и мы вас ответно почествуем! За нами не залежится, не зажелезится!

Тихий ужас послания сказочного дракона не сумел поколебать даже мелкой рябью морские казарменные просторы.

Лишь одинокое горбатое одеяльце где-то на самом краю суконного моря затрепетало и стало заваливаться на бок, но вовремя спохватилось и снова застыло в слепом ожидании.

По правую от майора бровь громоздился миниатюрный спортивный зальчик.

Самодельная штанга на козлах, подвешенные на цепях к потолку баранки, турничок-перекладина, зафиксированная на четырех основных и восьми подсобных растяжках, пара самодельных снарядов для занятий с гирями и гантелями.

На полу беспечно разлегся разноцветный резиновый коврик, задрав один из углов дружелюбным собачьим хвостиком.

У ближней к майору стопы перекладины грудилась горка гантелей и мертво покоились, словно привинченные к половицам, две черные гири – пудовая и двухпудовая.

Майор со знанием дела подошел к двухпудовой гире, потеребил-покачал ее носком бутафорского сапога – ну, не бывает на свете таких аляповатых башмачных курьезов! Кроме цирка, конечно.

Вскинул гордую голову в сидящей как цинковое ведро папахе.

- Значит, так, индюки! Даю вам на стандартный подъем стандартное время – сорок пять стандартных секунд. За этот срок вы должны успеть покинуть казарму и в темпе вальса-бостон выдвинуться на стройплощадку. Где вас, как я полагаю, уже ожидают командир роты и замполит. В случае четкого исполнения этого распоряжения никаких репрессий с моей стороны к вам применяться не будет. Даю вам слово советского офицера!

Майор поднес к лицу левую руку с часами и сощурил глаза.

- Начинаю отсчет. Три, два, один, нуль! Поехали!

Но никто никуда не поехал, потому что синее море так и не шелохнулось.

Только громыхнуло что-то совсем близко от пола. Это броненосец Мушег долбанулся лбом о ножку кровати. По казарме летали стрекозы двузначных чисел.

- Сорок два... сорок три... сорок четыре... сорок пять... Стоп!

Комчасти уронил левую руку и вытянулся на носках в охотничей стойке.

- Та-а-ак... И тишина! И благодать! Ну, ладно, козлищи-баранищи! Я вас предупреждал!

Для начала майор Шулыгин подцепил с пола за хвостик приветливый коврик и разодрал его железными пальцами в мелкие клочья.

За его нестандартными действиями исподтишка и с опаской следили десятки пододеяльных глаз.

Затем майор вновь совершил грациозный подход к полюбившейся двухпудовой гире.

Замер в ложно мечтательном созерцанье. Вставил в проушину гири крючковатый носок сапога, легко приподнял чугунный калач, пружинно завел ногу, словно пращу, как можно дальше назад и, по-мясницки хыкнув, резко послал сапог с подвешенной гирей вперед.

Гиря понеслась по казарме тяжелым пушечным ядром с залихватским разбойничьим посвистом.

Удар был точным и сочным, оглушительным и разрушительным.

Гиря сокрушила сразу несколько двухъярусных хрупких спальных конструкций, пробурив неопрятную брешь в стройной шеренге правофланговых коек.

Из-под железных обломков доносились вопли раненных, контуженных и до полусмерти напуганных забастовщиков.

Майор Шулыгин туго вставил носок сапожища в проушину гири-однопудовки, но выстрела произвести не успел. Вернее, раздумал стрелять.

Стрелять второй раз не было надобности. Комчасти понял, что уже победил.

Тухлый бунт был подавлен в зародыше.

Обезумевшее ротное воинство, побросав в беспорядке маскировочные одеяла, распалось на атомы и молекулы, которые бросились в разные стороны.

Кто-то сдуру принялся дергать за оконные шпингалеты, однако все окна в спальном отсеке были наглухо забиты гвоздями величиной с карандаш – во избежание зимней утечки живительного тепла.

Многие юркнули под кровати – был среди них и Витяй – и начали кренделить в направлении устья.

Иные попытались ускользнуть через окна Ленинской комнаты, поскольку знали, что там они на зиму не забиваются. Но хотя им действительно удалось откупорить пару оконных фрамуг, сложная технология катапультирования и наложившийся на нее избыток охотников как можно скорее покинуть пределы казармы привели к повально-свальному травматизму, в основном психогенного свойства.

Остальные же, самые смелые и отважные, или, напротив, самые глупые и безрассудные, предпочли идти напролом и, ведомые обезумевшим Миграняном, выскочили из-под кроватей с криком “ура!!!” и, скучившись на центряке, повели стихийную лобовую атаку, острие которой было направлено на поджидавшего их в горловине казармы монстра.

Однако отчаянная лобовая атака стремительно захлебнулась, затрепетала в агонии. По причине очевидного превосходства нечеловеческих сил оцинкованного чудовища.

Огнепышущий гневом майор укладывал атакующих, одного за другим, а другого за третьим, на деревянный пол центряка ударами кулаков, неотличимых от гири, которой комчасти воспользовался для предварительного артобстрела мятежников.

Витяй в это время дополз до спортивного зальчика и с трепетом наблюдал из-под предпоследней кровати, как ритмично падали наземь поверженные забастовщики, среди которых он углядел и ротного императора.

К Витяю неожиданно подвалила служанка-удача.

Когда он увидел, что бутафорские сапожищи майора сместились по какой-то нужде метров на пять правее, он ящеркой заскользил мимо рыхлой груды низверженных воинов и в мгновение ока прошмыгнул в коридор, где по правую и по левую руку размещались подсобные и служебные помещения – канцелярия, умывальник, бытовка, сушилка, каптерка (в которой томился в безвестности каптер Романюк).

В коридоре он навалился овчаркой на приоткрытую дверь сушилки, зарылся в стог ватных штанов и телаг, до смерти напугав уже хоронившийся там выводок салажат.

А на следующее хмурое утро, как водилось испокон на Руси, состоялась показательная публичная казнь.

Чтоб другим навсегда неповадно стало.

Казнили только “зачинщиков” - Наполеона Карапетовича Миграняна с соловьиным сливовым носом и тишайшего Савченко, невинную с любой точки сборки жертву. Так беспечный прохожий попадает в сети лютого патруля в ненастье комендантского часа.

Холод, по такому помпезному случаю, выдался поистине звероподобный.

Американское утро пяти собак - градусов эдак за минус тридцать с увесистым гаком.

В наказанье всю роту выдавили на плац в одних лишь хлипких хэбухах – все ведь бунтарить изволили. Но у многих под гимнастеркой, а, вернее, под белой исподней рубахой – чтоб не прищучили - подпольные шерстяные жилетки таились.

У Витяя тоже жилетка была. Только плохенькая. Акриловая. Уже вся расползалась, клочьями ехала. Зато носки были стоящие, шерстяные, ручной деревенской вязки. Он их потом за трояк в Кирпичном поселке продал. Пятеру за них просил, но не брали. Одна дама – видно, жена высокоофицерская, - даже стыдить начала: “Тебе из дома родные домотканное шлют. Бабушка, небось, вязала. А ты ее труд подаешь. Не стыдно?” Вот и дала бы чирик за бабушкино рукоделье. А то пристыдила - и пошла себе дальше. Ведь и знать-не знает солдатских горестей. Курица генеральская.

А “зачинщиков” в одном нижнем белье перед строем прогнали.

Но, в сапогах, конечно.

Вот им-то, болезным, каковошеньки было: на тридцатиградусной стуже, да при ветерке куковать?

Их сразу на лобное место поставили – на плацу у трибуны для торжественных речей и принятия батальонных парадов.

Так закоперщики на ветру и трепетали белыми стягами с черными древками – пока дедов из казарменных закутков на улицу дожимали.

На этот процесс не менее четверти часа ледяной пытки ушло.

Комроты, замполит, старшина и командиры взводов безучастно топтались возле трибуны и лишь изредка перешептывались. В подобных процедурах комчасти неизменно отводил им роль почти бессловесной массовки.

А царь-пушка Шулыгин прохаживался перед строем.

В своей цинковой незаконной папахе. Ядерные кулачищи в карманах. Карманы шинели тоже, наверняка, на заказ ему шили.

Майор терпеливо ждал, пока из казармы всех, до последнего человечка, на экзекуцию выкурят. Даже каптера Романюка с позором на улицу выгнали. В первый и, верно, в последний раз.

А потом Шулыгин короткую страстную речь произнес.

Снова про Родину.

Которая задыхается в обруче натовских супостатов.

Про незавершенный объект.

Который задыхается от нехватки рабочей силы.

Про застрельщиков пятой колонны.

Которые задыхаются от собственного зловония.

Про себя самого.

Который тоже задыхается.

От гроздьев гнева и порывов хлесткого ветра.

- У-у-у!!! Астматик мысленепроницаемый! – тихо выли в тон ветру строители.

Майор еще продолжал говорить, но экзекуция уже распластала черные крылья и снижалась на плац по раскаленной спирали.

Барабанов и флейт, разумеется, не было.

Отпевальных свечей и причитания женщин с младенцами - тоже.

Не было и расстрельного взвода, виселиц или плахи с похохатывающим палачом (хотя Витяй подумал тогда некстати, что из батальонного свинаря отменный заплечных дел мастер мог получиться).

Стройбатовская Немезида в лике майора Шулыгина сводила счеты с яростными и непокорными куда более скромным, кустарным способом.

И вот, наконец, начала неумолимо раскручиваться пружина кустарной военностроительной кары.

Комчасти подкрался к приговоренным на расстояние полуплевка, скукожился с адским скрипом и скрежетом и всмотрелся с пронзительной укоризной в их подернувшиеся первым ледком глаза:

- Ну что, нечестивцы? Признаете свою вину? Улавливаете гнилостное амбрэ своего бесчестья? Понимаете, какую скорбную участь вы заслужили? А?!! Не слышу?!!

- Признаем! Понимаем! Улавливаем! – дальним эхом откликнулись угасавшие нечестивцы.

Майор поднял правую руку и поднес к сопливому баклажану Наполеона черный кулак с пристрелянным указательным пальцем, походившим на ствол 45-го полицейского кольта.

- Вот, ей-богу! Слово советского офицера! Если бы выдали мне в штабе округа специальный табельный пистолет, который говном стреляет, то я бы по целой обойме в каждого из вас засадил! А, может, даже по целых две! Клянусь знаменем части! Но, к сожалению, нет у меня такого чудо-оружия! Не сочинили его еще наши тульские мастера! А поэтому прямо скажу, что слабо, очень слабо работают в этом перспективном разрезе наши калашиковы-дегтяревы! За что выношу им заочное личное порицание! Жаль, однако! Мучительно жаль!

Майор взял эффектную длинную паузу.

Рота корчилась и сквозь зубы стенала от холода.

Зачинщики вовсе оцепенели, стояли недвижно соляными столпами. Нижнее их белье постукивало о фарфоровые тела молочно-крашеной жестью. Лица их обрели сизый колер нездешнего мира. Казалось, что им уже виделись чудные сны замерзающих ямщиков.

- Ну что же, за неимением лучшего, как обычно, придется удовольствоваться малым! - завершил ритуальную паузу командир.

Толпа господ офицеров навострила глаза и уши. Близилась кульминация казни.

Комчасти тряхнул безнадежно магической кистью правой руки и шлепнул Мушега чудовищной лапой по лысоватой макушке – от шлепка Карапетович рухнул в сугроб у плаката с кривоглазым воином-каменщиком, державшим в руке мастерок и выдувавшим из смешливого рта пузырь назидательной надписи: “Теперь я мастер на все руки, а на гражданке изнывал от скуки!” - где и лежал до завершения процедуры казнилища.

Плакатную надпись знала наизусть вся рота. Когда очередной боец уходил в самоход, товарищи строго его наставляли: “Смотри! Гражданку покрасивше выбирай! Чтобы от скуки не пришлось изнывать!”

Художника Савченко майор пожалел-помиловал - то ли припомнив, что именно он написал портрет кирпичного виртуоза и самолично придумал к картине остроумное двоестишие, то ли разглядев в его близоруких глазах невинно-наивную душу, - и несильно ткнул его в лоб ладонью, отчего маляр Савыч улетел в искрящийся инеем зыбкий кустарник за парадной трибуной.

На этом суровая расправа закончилось.

Майор утратил офицерскую выправку. Как-то угас, просел, ссутулился, затрепетал фиолетовыми губами. Словно казнь истощила его физически и морально.

Роту сначала рысью отпустили в казарму - за телагами и бушлатами, а затем, как стадо коров, галопом погнали на стройку.

Спасибо, что хоть не пинали подковками и кнутами не жгли!

Над галопирующими бойцами космато клубился катарсис. Косматый облак благоухал озоном и тухлой говядиной.

А о задушенной в сперматозоиде стачке командиры больше не заикались.

Правда, мясом роту какое-то время вообще не кормили – затрахали кашей-перловкой, лапшой и солянкой. Зато в течение целого месяца бойцам раз в неделю обламывалась банка сгущенного молока под видом негаданного сухого пайка.

И еще такую вот аномалию в роте приметили: после публичной казни ни Савченко, ни Мигранян не то что воспалением легких или гриппом не заболели, но даже и не кашлянули вовсе ни разу.

Витяй для себя объяснил это тем, что в минуты смертельной опасности инстинкты аврально вздымают дремлющую в человеке сверхнатуральную гвардию, которая в угаре сопротивления главной угрозе попутно испепеляет любые другие вспомогательные напасти.

“Ну чего ж мне не спится-то? И сердце странно колотится. Слишком уж медленно, словно подвоха какого-то ждет. Может, еще пойти чифиря у питерцев попросить? Доказано же наукой, что если сильно его перепить, то спишь, как убитый. Или это потому что чай был цейлонский, а не грузинский? В общем, хрен его знает! Организм человека – тонкая и привередливая конструкция. Никогда не знаешь, что и как на тебя подействует. Вот в прошлом месяце на дне рождения Фофы мерзкий одеколон “Гвоздика” вкушали. Желтый и пенистый, как моча. Липкий и вязкий, как рыбий жир. Горький и жгучий, как красный перец. Компотом пришлось разбавлять. Но все равно – прескверная штука. А жахнули – и ничего. Никакого на утро похмелья. А тут на днях купили в поселковом коопе “Экстру” омского изготовления. И выпил-то я немного совсем. Грамм сто. Но голова потом как трещала! Вот и пойми – где дознание, а где следствие!”

Витяю вдруг снова захотелось что-то погрызть, и он вспомнил, что у него остался последний кусочек белого хлеба.

Он вынул его из тумбочки и начал кромсать жевалами.

Но дребезжащее чувство тревоги и не думало покидать его тело.

Подобное чувство Витяй испытал однажды почти в самом начале службы, но уже после истязания курсом молодого бойца, когда проснулся глубокой ночью от надпеченочного тычка в подреберье и долго лежал в полумраке в пульсирующем ореоле невразумительного смятения. Он сразу подумал, что это - последние отголоски нехорошего сновидения, которое терзало его за секунду до всплытия, но как ни силился вспомнить, что же его так взволновало во сне, сознание не показало ему ни единой картинки, хотя в мозжечке продолжал зудеть зуммер невнятной тревоги. Наконец, зуммер взял ниспадающий курс на пиано и внезапно замолк. Как споткнулся.

И Витяя опять подхватило-закуролесило в омуте быстрого, бестолкового сна.

Но вскоре он вновь пробудился от пьяного говора и сухого деревянного треска.

Только-только открыл глаза, как заново задребезжала крышка инстинкта раннего предупреждения.

В казарме было довольно светло: лампочку в коридоре, в зоне ночной колготы дневальных, на ночь гасить не положено. К тому же с какого-то овоща эконом-каптенармус вкрутил взамен усопшей сороковушки неистовую стосвечевку. Наверное, просто не нашлось в его скромном хозяйстве ничего подходящего.

Стосвечовое солнце не только светило, но и грело. Легкий даун Панкратов пытался под лампочкой загорать, запрокинув доверчивое хлебало навстречу буйным потокам мертвого света. Но ничего у него не вышло. Только уши, ланиты и нос угрожающе побагровели и стали вскипать и линять завитками белой кудрявой стружки. Дневальные матерились: “Свет спать у тумбочки не дает, бляха-муха!” Непомерная мощь шаровой стосвечевки смущала и самоходчиков: “Ептыть! Крадешься в ночи, как тать, не слышно тебя и не видно, а потом открываешь в казарму дверь, а по глазам - еблысь! – сто солнечных зайцев! И стоишь коридорным чучелом, раззявивши хляби и дряби. Слепоглухонемой, как жареный поросенок. Жри тебя с потрохами!”

Витяй приподнял надокопно голову и увидел вдали контрастные силуэты двух незнакомых развесисто пьяных солдат. Их мотало по широкой палубе центряка от края до края. Каждый сжимал в долгополой правой руке табуретку-трехножку – излюбленное оружие ветеранов бесчисленных войн под знаменем алкогольного фанатизма.

Этому типу военно-строительного оружия были свойственны легкость, молниеносность и неотразимость. Однако, к примеру, в отличие от боевого слесарного молотка, которому были также присущи три этих задорных качества, казарменная табуретка позволяла дембелю-ветерану широко щегольнуть своим благородством и рыцарством. “Дедушка свое отдубасил – пускай зеленая молодежь арматурой друг друга валтузит и кирпичами забрасывает!” По заряду имманентного гуманизма табурет на порядок опережал любые другие виды оружия, включая сверхгуманную нейтронную бомбу. Вероятно, поэтому старики ласкательно величали казарменного триффида глушаком или даже хлопушкой.

Парочка шатунов старательно-покроватно обследовала дальний перекрестный сектор казармы - стягивала верх суконного одеяла с запакованного от макушки до пят солдатика, впивалась разболтанными глазами в его босое лицо, бабахала плоским бойком треноги по гулкому куполу жертвы, тявкала что-то синхронно матерное, сызнова укрывала оглоушенного бойца и зигзагами, наудачу, направлялась к очередной кровати.

От разыгрываемого спектакля веяло сладкой гарью гашековского садизма. Однако Витяй еще в школе усвоил, что литературу и жизнь разделяет незримая непроницаемая перепонка.

По этой причине Витяй основательно всполошился, логично предположив, что покончив с перекрестной окраиной, шатуны-глухари педантично продолжат нелегкий свой труд на другой половине казарме. Однако этого не случилось.

Впрочем, он так и не смог постичь суть и логику происходящего. Прямо на его глазах распускался цветок плотоядного сюра.

Жертвы коротко охали, ухали, ахали и под скрежет подматрасной решетки отлетали на треугольный чердак в бессознанку.

А потом все рвано закончилось.

Табуретчики промычали воинственный клич, помахали на посошок трезубцами и, лоснясь под лучами стосильного солнца, покинули оскверненный угол казармы.

В казарме стояла полумертвая тишина.

Дневального у тумбочки не было. Наверняка, закатился куда-нибудь под кровать.

Витяя тогда удивило и озадачило одно вопиющее обстоятельство.

Несмотря на обычное чрезобилие стариков никто из них не встал во весь рост, не заклацал фальшивыми золотыми зубами, не схватил ответный трезубец или хотя бы ремень, не вступился за нагло оттабуреченных .

Хотя многие, как и Витяй, вероятно, тоже не спали.

Да что там сусолить - даже в подвергшемся нападению секторе ни один захудалый боец не предпринял попытки бежать. Крепко дрыхли, окостенели от страха или тоже были мертвецки пьяны?

Вот ведь какая загадка!

Однако тот факт, что далеко не простые гости к ним в роту заглядывали, Витяй, конечно, просек…

И тут из студеной темени за немытым окном на Витяя сверкнули определенно нечеловеческие, неживые, пуговичные глаза – нервно красные, почти малиновые, с бесчисленными желто-извилистыми прожилками. С рваными дырочками вместо зрачков, сквозь которые брезжила медно-ртутная звездочка. И каждый глазюка - с юбилейный ленинский рубль.

Глаза три раза моргнули и покато потухли. Так гаснет свет в кинозале перед началом сеанса.

От испуга Витяй приложился затылком к железной спинке кровати и выронил хлебный огрызок, который тотчас же подхватила, как баскетбольную передачу, пробегавшая мимо крыса.

Оправившись от контузии, Витяй жадно вперился в заоконную тьму, но жуткие калейдоскопы напрочь исчезли.

“Ё! Начифирился! Вон какие глюки мерещатся!”

Поразительным образом чувство тревоги Витяя тоже покинуло, и привидевшиеся пластмассовые кругляши его уже не пугали.

И даже наоборот – ему нестерпимо хотелось вновь их увидеть.

Но сколько Витяй ни всматривался в набрякшую за окном темноту - на мутном, чумазом стекле он видел только белесые пятна разводов и сальные отпечатки чьих-то ладоней и пальцев.

Теперь все его тело сжигала чесотка неутоленного любопытства.

“Ну вот! Приплыли-приехали! Я даже толком ничего рассмотреть не успел! Точняк до утра с боку на бок ворочаться буду!”, - раздраженно подумал Витяй.

Он с досадой зажмурил глаза и откинул голову на подушку.

Как только Витяй это сделал, огромный металлический клюв подцепил его за ворот хэбухи, раскачал что есть мочи и забросил на лесенку заходящегося в ознобе подъемного крана.

Женева, февраль 2005 г.